Неточные совпадения
Усадьба князей Шестовых лежала в одной из лучших местностей Т-ской губернии.
Не говоря уже о том, что в хозяйственном отношении именье это было золотое дно — черноземная почва славилась своим плодородием, а «шестовская» пшеница
всегда дорого стоила на рынке, — самое местоположение усадьбы было до нельзя живописно.
С подстриженными под гребенку, седыми как лунь волосами,
всегда тщательно выбритый «по-актерски», одетый постоянно летом в чесунчовую пару, а зимой в черный драповый костюм, он с пяти часов утра уже был на ногах, ведя таким образом совсем иную жизнь, нежеле знакомая уже нам супруга его, княгиня Зинаида Павловна, и
не изменял своих привычек ни для каких гостей, которыми дом Шестовых, кстати сказать, был
всегда переполнен.
Быть может это происходило оттого, что она сама
не располагала большими деньгами, глядя из рук мужа, но только ему приходилось прибегать к вымышленным рассказам о бедственном положении его семьи, о старых студенческих, его беспокоящих, долгах, о чем будто бы ему сообщают и напоминают в получаемых им из Москвы письмах, и только тогда княгиня, желая его утешить, раскошеливалась, но при этом, — он это заметил, — на ее лицо
всегда набегала какая-то тень.
Там он застал молодого франтоватого камердинера князя,
всегда одевавшегося «по моде» и любившего ужасно цветные галстуки, Яков, так звали камердинера, считался среди дворни большим сердцеедом, и
не одно женское сердце людской и деревни страдало по нем. Он
всегда тщательно расчесывал свои черные кудри и красивые усы.
— Когда я говорил, что буду
всегда стоять на страже твоих интересов — это была
не фраза. Вот доказательство.
— Ты — да, но я
не хочу считать моими твои деньги — это испортило бы всю иллюзию нашей любви. В денежных,
всегда щекотливых, вопросах я очень щепетилен. Ты знаешь русскую пословицу: «дружба дружбой, а деньгам счет». Вот почему я беру с тебя
всегда расписки в получении от меня сумм — аккуратность прежде всего… — поцеловал ее в свою очередь Николай Леопольдович.
Сбежавший вниз Карнеев застал княжну Лиду в глубоком обмороке. Бережно взял он на руки эту драгоценную для него ношу и быстро, мимо удивленных швейцара и лакея, понес ее к себе наверх. Она
не приходила в себя. Иван Павлович уложил ее на диван. Одного из слуг послал за нашатырным спиртом в ученическую аптеку, а другого за бутылкой лучшего вина,
всегда имевшегося в запасе в буфете столовой Константина Николаевича.
— Тоня, Тоня, — шептала княжна, — как я горячо, как беззаветно любила тебя, а ты? Ты нет, никогда, и прежде, ни теперь; я поняла, поняла все: ты
всегда любил ее, ее. Ты
не виноват, она лучше меня. Но зачем же ты убил меня, убил ложью, сладкой ложью. И она
не виновата, она
не хотела моей гибели, она
не знала, что делала. Поскорей бы умереть, умереть!
—
Не совсем так, — заметил Николай Леопольдович, — и я
не вижу причин для трагических возгласов. Она
всегда была болезненной девушкой, смерть отца и дяди уже надломили ее, и чахотка начала развиваться: рано или поздно она должна была свести ее в преждевременную могилу, так
не лучше ли, что это случится теперь, а
не тогда, когда она была бы госпожою Шатовой, и двести тысяч, которых вы теперь единственная наследница, были бы в чужих руках.
Всегда смотря на своих родителей лишь как на источник дохода, оказывавшийся весьма скудным, но необходимым во дни ранней юности, он, ворочающий теперь десятками тысяч, понятно,
не мог жалеть о его прекращении, тем более, что давно бросил им пользоваться.
За визит этот московский чудодей
не брал меньше ста рублей, о чем он
всегда объявлял заранее.
Первый, после дела об отравлении князя Александра Павловича, был, по настоянию прокурорского надзора, переведен в городской участок. Главным мотивом для этого перевода было иметь его
всегда перед глазами. Сергей Павлович сперва был очень этим недоволен,
не имея более возможности устраивать себе летом воздушные канцелярии, но потом успокоился на мысли, что за то каждый вечер он может перекинуться в картишки в Коннозаводском собрании, что и исполнял неукоснительно.
Довольно красивое здание вокзала
всегда представляет пустыню: нет обычного на железнодорожных станциях движения,
не видно встречающих, сторожа, носильщики и лакеи при буфете апатично двигаются по платформе и вокзалу даже при приближении пассажирского поезда, прибывающего, впрочем, всего один раз в сутки, в ранний час утра.
На самом дела она вспомнила, что дальняя родственница княгини Гариной — наша старая знакомая, баронесса Ольга Петровна Фальк — во время своих ежегодных приездов в Петербург
всегда была с ней очень ласкова, называла
не иначе как «светлой головой» и «красавицей», а потому Александрина решила ехать в Т., рассчитывая, что баронесса
не откажет ей в устройстве ее судьбы или же оставит у себя.
—
Не прощайте, а до свидания. Будете, конечно,
не раз в вашем городе — для меня и для мужа вы
всегда желанный гость, друг моей несчастной Зины — мой друг.
Некрасивый лицом и фигурой, но замечательно талантливый, он был готов отдать последнее
не только нуждающемуся товарищу, но даже первому встречному, и несмотря на громадность получаемого жалованья,
всегда был без копейки и вечно забирал вперед у антрепренеров.
Много было выпито за этим ужином, много было предложено тостов: за процветание искусства, за успех новой артистки и за другие приличные случаи оказии, как и
всегда доказывающие
не искренность пожеланий, а лишь живучесть древнего изречения святого князя Владимира: «Руси есть веселие пити». По окончании ужина, дамы удалились, но попойка продолжалась до утра. Сам отличавшийся воздержанностью, Шмуль напился до положения риз и наелся ветчины и трефного мяса, совершенно забыв о Моисеевом законе.
На какие средства он жил было его тайной, имений ни родовых, ни благоприобретенных за ним
не числилось, определенных занятий, выражаясь языком полицейским, он
не имел, а между тем был одет
всегда более чем прилично и даже подчас
не стеснялся довольно значительными тратами, что давало ему возможность втираться в среду молодежи высшего круга, среди которой он предпочитал военных.
— О делах, матушка, думать
всегда время, — заметил князь Василий. — На княгиню Анну надежда плоха, она, кажется,
не расположена помогать нам, с ней мы сыграли в пустую, а может быть мы устроим и сразу две свадьбы, Софи с Путиловым и Виктора и Ляховой.
После похорон мужа она около месяца почти совершенно
не бывала у Гиршфельда, а если и заезжала, то
всегда на минуту, с каким-то растерянным видом, спеша к детям, к сиротам, как она с особым ударением называла их. Затем, хотя посещения ее участились, но она все-таки была совсем другая, нежели прежде, и Николай Леопольдович уловил несколько брошенных ею
не него взглядов, сильно его обеспокоивших. Из них он заключил, что она на что-то решилась, но это «что-то» скрывает от него.
—
Не надо никогда показывать любимой женщине, что она всецело владеет вами, женщины — властительницы
всегда капризные тираны. Попробуйте потребовать от нее этой жертвы, поставьте условия, покажите, что вы мужчина. Если она любит, то несомненно сдастся, — докторальным тоном сказал он.
— По-моему, Николай Леопольдович прав, я
не знаю, почему бы тебе
не согласиться. Кто знает, при твоей игре — он может увлечься, а тогда он у тебя
всегда на глазах… — заметила Марья Викентьевна.
— Вот то-то и нехорошо, что столько лет
не считались. Я вам предлагал
не раз, а вы
всегда, что называется, и руками, и ногат отмахивались, а между тем вы бы знали положение ваших дел, и это знание повлияло бы на вас быть может убедительнее моих просьб
не сорить деньгами. Теперь же наступил момент, что я выдать вам просимую сумму в затруднении.
Агнесса Михайловна, все еще продолжавшая верить в Гиршфельда, напала на князя, что из-за него они потеряли человека, который
всегда мог оказать им существенную поддержку. В особенности доставалось от нее Шестову, когда положение их совершенно определилось, т. е. когда у них
не оставалось уже ничего. По ее же настоянию он сделал свой неудачный визит Николаю Леопольдовичу.
Одна Стефания Павловна задумывалась если
не о своей — жен
всегда оправдывают, сказал ей Николай Николаевич, — то о судьбе ее мужа. Кроме уверения Арефьева в невозможности ее обвинения, она чувствовала сама, что она тут ни в чем неповинна, и это сознание действовало на нее успокоительно.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он
всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь // И славы сладкое мученье // В нем рано волновали кровь. // Он с лирой странствовал на свете; // Под небом Шиллера и Гете // Их поэтическим огнем // Душа воспламенилась в нем; // И муз возвышенных искусства, // Счастливец, он
не постыдил: // Он в песнях гордо сохранил //
Всегда возвышенные чувства, // Порывы девственной мечты // И прелесть важной простоты.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, //
Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал:
не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Как он, она была одета //
Всегда по моде и к лицу; // Но,
не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть
не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Цветы, любовь, деревня, праздность, // Поля! я предан вам душой. //
Всегда я рад заметить разность // Между Онегиным и мной, // Чтобы насмешливый читатель // Или какой-нибудь издатель // Замысловатой клеветы, // Сличая здесь мои черты, //
Не повторял потом безбожно, // Что намарал я свой портрет, // Как Байрон, гордости поэт, // Как будто нам уж невозможно // Писать поэмы о другом, // Как только о себе самом.