Неточные совпадения
Князь утопал в блаженстве, тем
более, что это ему ничего
не стоило.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь
не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными,
более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь к ближним и тому подобное, а между тем, с другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует своего удовлетворения, и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
Слушала она и педагогические курсы, и акушерские, принималась заниматься и историей, и математикой, и естественными науками, но с ужасом чувствовала иногда, что к серьезному труду она неспособна, что единственный, благополучный для нее исход — это появление маркиза или кавалера де-Мезон-Руж, но таковых, ставших за это время
более практичными,
не являлось.
Ученье таким образом было заброшено, а князь положительно
не расставался с Николаем Леопольдовичем, все
более и
более привязываясь к нему и открывая с каждым днем в нем все большие достоинства и массу знаний.
— Он есть, — уклончиво отвечал он. — Ваш же путь, путь труда, самообразования, борьбы — химера. Он выдумка людей, сидящих в роскошных кабинетах и проедающих наследственные капиталы, нажитые их отцами и дедами
более реальным путем, ничуть
не похожим на рекомендуемые фантазерами-внуками, этими сибаритами в жизни, науке и искусстве.
Не столкни ее судьба с Гиршфельдом, быть может она, утомленная и разбитая, и обратила бы свой взор на него, сказала бы это слово, стала бы женой и матерью у тихого семейного очага — любимая мечта молодого идеалиста, но здесь, по ее мнению, открывались ей
более широкие горизонты.
Это ее
не смущало, тем
более, что она была уверена, что выйдет с помощью ее друга и руководителя, из этой борьбы победительницей.
Ему было необходимо обратить скопленные от великих милостей княгини Зинаиды Павловны деньжонки, в размере
более двух тысяч рублей, в какие-нибудь бумаги, чтобы деньги
не лежали без милых сердцу Гиршфельда процентов и занимали в бумажнике менее места.
— Плачут, папочка, плачут, я так счастлива, что
не могу ничего
более делать, как плакать.
Яков был серьезен и
не обращал на нее ни малейшего внимания, что ее еще
более подзадоривало.
Княжна Маргарита
не договаривалась о вознаграждении со своим поверенным. Отдав ему всецело самою себя, она также отдала в безотчетное распоряжение и доставшееся ей состояние, тем
более, что считала его ничтожным волоском того золотого руна, на поиски которого она пошла с ним рука об руку.
Княжна Лида, впрочем, редко показывалась на них, занималась вышиванием и даже пристрастилась к чтению, при чем
не пренебрегала и русскими авторами, из которых Тургенев стал ее любимцем, а из его героинь она симпатизировала
более всего Лизе из «Дворянского гнезда».
— Значит вы убеждены, что правило это верно, что отделаться от впечатлений юности трудно, едва ли возможно, что они, нет, нет да и всплывают из глубины души или сердца, как хотите, и дают себя знать,
не смотря на то, что на смену им явились другие впечатления, быть может, кажущиеся
более сильными? — с расстановкой спросила княжна.
Отношения их были чисто братские — они жили, что называется, душа в душу, и временная,
более чем трехлетняя разлука, когда Антон Михайлович переселился в Т.,
не расхолодила искренней теплоты их отношений, поддерживаемых частой перепиской.
Бывая
более двух месяцев весьма часто у княжен, он успел оценить по достоинству светлую личность княжны Лидии Дмитриевны. Она оказалась даже неизмеримо выше восторженных описаний ее жениха. Он до сих пор
не встречал ей подобных, и эта встреча оказалась для него роковой.
Иван Павлович пробовал было серьезно говорить с Шатовым, но к ужасу своему увидал, что он, все
более и
более отуманенный
не по дням, а по часам растущей в нем страстью к княжне Маргарите,
не видит бездны, в которую падает и с трусостью человека, чующего за собою какую-то вину, боится,
не хочет или даже
не может прямо и честно взглянуть на вещи.
Чтобы быть справедливыми, надо заметить, что мысль о том, что подобное открытие может убить ее младшую сестру,
не приходила в голову княжне Маргарите. Быть может, она и
не решилась бы на такую страшную игру, или же со стороны Николая Леопольдовича потребовалось бы
более усилий склонить ее на такое преступление.
Она
не могла сказать, чтобы она заметила между ними что либо такое, что могло бы окончательно убедить ее в справедливости этого страшного вывода, но те мелкие подробности их отношений, которые теперь
не только
не ускользали от ее внимания, но даже восстали перед ней в
более резких, выпуклых чертах, доводили ее почти до полного уразумения горькой действительности.
Прошло несколько дней. Побеседовать за это время с княжной Лидой Ивану Павловичу
не пришлось, тем
более, что, занятый какой-то срочной работой, он был у Шестовых всего два раза.
— Это одна из жертв Гиршфельда, — заключил свой рассказ Карнеев, — я
не могу этого доказать, но я чувствую. Ему понадобилась
не она, а ее деньги, которые должны перейти к ее сестре, а та в его руках. Он погубит и другую, погубит и Антона, я старался раскрыть ему глаза, но безуспешно; я достиг лишь того, что потерял в нем друга, теперь теряю существо, которое для меня
более чем друг. Я один, совсем один. Знаете ли вы, что значит быть одному? Я чужд миру и мир чужд мне.
Несколько докторов положительно
не знали, что делать. Они приказывали выносить портрет, но волнение больного при исполнении этого приказания еще
более увеличивалось — он доходил до бешенства.
Вращаясь и занимая почетное место среди высшего московского общества, спускаясь до благоговеющего перед ней, по крайней мере по ее мнению, среднего, Зинаида Павловна поняла, что
более открытые ее отношения к ее поверенному шокировали бы ее,
не увеличивая наслаждения, и оценила вполне данный в этом смысле Гиршфельдом еще в Т. совет.
Всегда смотря на своих родителей лишь как на источник дохода, оказывавшийся весьма скудным, но необходимым во дни ранней юности, он, ворочающий теперь десятками тысяч, понятно,
не мог жалеть о его прекращении, тем
более, что давно бросил им пользоваться.
Николай Леопольдович поставил себя с молодым князем на дружескую ногу, выслушивал с интересом его похождения, пикантные анекдоты, заводил сам разговор на те или другие игривые темы, извращая еще
более уже и так испорченное воображение юноши,
не сдерживая его, но, напротив, толкая вперед по скользкому пути кутежа и разврата, иногда даже и сам принимая в этих княжеских кутежах благосклонное участие.
Беседа Гиршфельда с княжной Маргаритой продолжалась уже в
более миролюбивом духе. Николай Леопольдович сказал ей, чтобы она ни единым словом
не проговорилась княгине о том, что она знает о потере всего своего состояния, передав ей свой разговор с Зинаидой Павловной по этому поводу.
Он издал книжку своих рассказов и имел довольно громкое имя в газетном мире, сделался заправским литератором, что, впрочем,
не мешало ему собирать дань с купечества, но сравнительно
более крупную.
— Если вы скупаете эти акции для барыша и уверены, что получите по ним после суда
более предлагаемой вами продавцам цены и правы, то это для меня
не выгодно.
Я
не допускаю последнего предположения, так как это было бы с вашей стороны слишком смело, чтобы
не сказать
более.
Первый, после дела об отравлении князя Александра Павловича, был, по настоянию прокурорского надзора, переведен в городской участок. Главным мотивом для этого перевода было иметь его всегда перед глазами. Сергей Павлович сперва был очень этим недоволен,
не имея
более возможности устраивать себе летом воздушные канцелярии, но потом успокоился на мысли, что за то каждый вечер он может перекинуться в картишки в Коннозаводском собрании, что и исполнял неукоснительно.
Она хоть и преступная, но
не должна очутиться
более рядом с этим выродком человеческого рода, с этим жидовским отребьем!
Обвиняемая, как стало известно, созналась
не только в отравлении тетки, но и дяди,
более семи лет тому назад.
Антон Михайлович ясно помнит, что он дочитал до конца эту корреспонденцию, но
более он
не помнит ничего.
— Да, невеста,
более чем невеста — жена, хотя еще
не венчанная!.. И я хочу, чтобы с ней обращались, как с таковой до тех пор, пока я, произведенный в офицеры,
не поведу ее торжественно к алтарю,
не искуплю этим свой грех перед нею,
не отблагодарю ее, посвятив ей всю мою жизнь за ее любовь и доверие ко мне.
— Ни слова
более!
Не забывайте, что в моих жилах течет такая же княжеская кровь, как и в жилах ваших детей. Вы и я хорошо знаем это.
Сначала она
не хотела подчиниться этому распоряжению, но после первых минут негодования сообразила, что в ее настоящем положении борьба с княжеским семейством
более чем бесполезна, и может лишь вредно отразиться на составленном ею многосторонне обдуманном плане, — на ее будущем, в которое она продолжала смотреть без боязни.
Княгиня, так как дело касалось
не ее дочерей,
не обращала ни малейшего внимания на занятия принятой из милости в дом сироты, как она называла Александрину некоторым знавшим о ее существовании знакомым, тем
более, что и занятия эти, согласно намерениям княгини, должны были вскоре прекратиться.
Ей, несмотря на кратковременное пребывание, порядком надоел скучный, маленький Т., где ей, видимо,
не могло представиться случая выйти на
более широкую дорогу, чем дорога камеристки.
Пикантное личико вновь появившейся у княгини камеристки — нельзя сказать, чтобы
не пробудило грешных мыслей в уме падкого на счет клубнички Гиршфельда, но занятый в это время обдумыванием
более серьезных планов, он отложил до времени их осуществление. Грубые же заигрывания его с Александриной наедине встретили с ее стороны такой энергичный, полный собственного достоинства отпор, что заставили Николая Леопольдовича призадуматься и
более не повторять их.
— Телеграфируйте мне сюда, когда этот рай будет готов, и я надеюсь, что это случится скоро: здесь я, признаться, порядком соскучилась; а теперь я вас
более не задерживаю…
«С чего-нибудь он да пристал! Что-нибудь тут да
не ладно!» — мелькало в его уме и еще
более раздражало его.
Это, впрочем,
не мешало окружавшим ее вскоре после ее появления в Москве поклонникам провозгласить ее чуть ли
не выдающейся артисткой, или уж, по меньшей мере, женщиной с задатками гениальности. Сонм этих поклонников состоял из начинающих карьеру адвокатов, литераторов, студентов, маленьких артистов и артистов-любителей. Последних, в описываемое нами время, было
более, нежели комаров в июне.
Первое время Николай Леопольдович таил в своем сердце, кое-какие надежды на благосклонность «божественной», но надежды эти день за днем становились все
более призрачными, хотя в описываемое время он еще
не потерял их совершенно, продолжал бывать на ее вторниках и следить за ней ревниво-влюбленным взглядом.
Она, для спасения мужа из водоворота пагубной страсти,
не прибегала к рутинным сценам, но в один прекрасный день, укатив с его согласия, на несколько дней в Москву, прислала ему оттуда категорическое письмо о том, что она
более не намерена вернуться, но что он, если пожелает, может выйти в отставку и переехать в Москву, где она встретит его верной женой.
Наконец, наступил вечер спектакля, в котором она должна была появиться в первый раз на сцене кружка. Она выступила в «Дикарке». Театр был набит битком. При появлении ее на сцене, раздался довольно бестактный гром рукоплесканий. Это ее отчасти смутило, но она вскоре овладела собой и провела
не раз уже игранную ее роль
более, чем гладко. В некоторых сценах она подкупала зрителей-мужчин реальностью исполнения.
За свою сибирскую долголетнюю службу Иван Флегонтович скопил изрядный капитал, и хотя
не любил говорить об этом, но сам предложил и аккуратно платил сыну и снохе тридцать рублей в месяц за стол и квартиру, — что было в хозяйстве большим подспорьем, тем
более, что Стеша даже
не переменила квартиры, устроив отцу мужа кабинет последнего, и перенеся письменный стол в довольно обширную спальню.
«Тем
более, — приободрился он при мелькнувшей в его голове мысли, — что это, вероятно, последнее доказательство прошлого, за которое мне приходится расплачиваться. И
не только вероятно, но наверно. Если бы существовали другие, они явились бы раньше».
При первом появлении ее на сцене, князь Виктор вздрогнул — по его телу как будто пробежала электрическая искра. Что-то знакомое мелькнуло ему во всей изящной фигуре красавицы-актрисы. Нельзя сказать, чтобы он совершенно
не узнал в ней Александру Яковлевну Гаринову; время —
более трех лет — и костюмы изменили ее почти до неузнаваемости: она пополнела, похорошела и даже как будто выросла, так что хотя Виктор, увидав ее, с первого разу мысленно воскликнул...
— Люблю?.. — с иронической улыбкой повторила она уже
более мягким тоном. — Люблю?.. А где же вы были до сих пор? Почему вы
не бросились на поиски любимой вами женщины, как только что вернулись из-за границы, узнав, что ваша матушка с позором выгнала за ворота вашу жену перед людьми и перед Богом, как вы называли меня когда-то?..
Более блестящей партии они
не могли желать для своей дочери, репутация же князя Владимира, как кутилы, мота и развратника,
не имела ровно никакого значения в их глазах.
На какие средства он жил было его тайной, имений ни родовых, ни благоприобретенных за ним
не числилось, определенных занятий, выражаясь языком полицейским, он
не имел, а между тем был одет всегда
более чем прилично и даже подчас
не стеснялся довольно значительными тратами, что давало ему возможность втираться в среду молодежи высшего круга, среди которой он предпочитал военных.