Неточные совпадения
Добиться славы и
имени передовой русской женщины княжне Маргарите Дмитриевне, конечно, скоро не предвиделось, а жизнь курсистки и студентки в столицах, среди заманчивых, бросающихся в глаза роскоши и блеска,
на сравнительно скудные средства, несмотря
на то, что кроме отца, помогала своей любимице и княгиня Зинаида Павловна, была далеко не по вкусу нетерпеливой Маргарите Дмитриевне.
Этот юноша был уроженец города Т., единственный сын чиновника, славившегося своим бескорыстием и неподкупностью, оставившего ему только честное
имя, которое этот чудак, как называли его сослуживцы, ценил выше всякого земного богатства. Студент-медик, беззаветно преданный науке, готовый ради нее
на все лишения, он бодро шел по тернистой дороге труда.
Имея в руках солидные средства, он стал гнаться за известностью, за рекламой и дорого платил, чтобы его
имя появлялось
на страницах московских газет.
Княгиня вопросительно посмотрела
на нее: это
имя не говорило ей ничего.
— А деньги княжны? — вдруг спросила княгиня. Нельзя ли перевести
на ее
имя мои акции, хоть тысяч сто.
На другой день по прибытии княгини Шестовой в Т. рано утром в конторе гостиницы «Гранд Отель» была получена
на ее
имя телеграмма из Москвы, Лакей, призванный в контору для вручения ее по принадлежности, вспомнил, что ее сиятельство приказала ему накануне разбудить ее в девять часов, и несмотря
на то, что был девятый час в начале, полагая, что приезжая ждала именно эту телеграмму, отправился стучаться в дверь первого номера.
Тихо, едва слышно, ответила подсудимая
на обычные вопросы председателя о звании,
имени и отчестве, летах и роде занятий. Началось чтение коротенького обвинительного акта. Упавшим почти до шепота голосом, побудившим председателя, предлагавшего ей вопросы, просить ее несколько раз говорить громче, признала себя княжна виновною в обоих приписываемых ей преступлениях и повторила свое показание, данное у следователя.
— Мы вместе пришли умолять вас об этом. Благословите нас и тем возвратите мне
имя честного человека! — упав перед матерью
на колени и увлекая за собой Александру, сказал молодой князь и тут же зарыдал.
Хотя он знал из городских слухов, что она упорно молчит о причинах, побудивших ее к преступлениям, и не упоминает даже его
имени, но страх, страх безотчетный, вернее ужас, что завтра она может дать другое показание, что каждую ночь она может одуматься и
на утро стать его карающей Немезидой леденил его кровь, останавливал биение его сердца.
— Себя самого, свои средства, свое богатство, — задумчиво повторила она. — Вы не упомянули об
имени!.. Но хорошо: я понимаю и переведу вашу поэтическую шараду
на прозаический язык: вы советуете мне идти в содержанки?..
— Завтра утром я внесу их в купеческий банк,
на текущий счет
на ваше
имя, а в два часа вы можете получить от меня чековую книжку, но при этом одно условие.
Прошло около месяца, а Виктор Гарин почему-то никак не мог отделаться от так поразившего его рокового совпадения
имени и отчества восхитившей его друга московской актрисы и предмета любви его ранней молодости. Нет, нет, да и приходило ему
на память это совпадение. Кровь бросалась ему в голову.
С завтрашнего дня он должен пресмыкаться у ее ног, готовый
на всякие жертвы, — от денежных до чести своего
имени и чести своей семьи включительно.
— Не будьте жестоки: я далек от этой мысли: я предлагаю вам руку и сердце, я предлагаю вам мое
имя, несмотря
на ваше настоящее положение, в котором, впрочем, виною опять только я один…
Князь сообщил ей, что им сейчас получено из Москвы письмо, и показал ей его, в котором некто Андрей Матвеевич Вурцель уведомлял его, что у него в конторе имеются векселя его сына князя Виктора Гарина
на сто пятьдесят тысяч рублей, подписанные им по доверенности отца и, кроме того, он, Вурцель, оберегая честь
имени князей Гариных, скупил остальные обязательства князя Виктора у московских и петербургских ростовщиков, тоже
на сумму более ста тысяч рублей.
Сроки всем этим обязательствам истекают
на днях и потому он приглашает князя уплатить по ним, грозя в противном случае предъявить их к протесту и взысканию, так как, сколько ему известно, доверенности у князя Виктора кредитоваться от
имени отца никогда не бывало и дело это носит уголовный характер.
— Он подделал бланк своего товарища графа Потоцкого
на вексель в десять тысяч рублей. Тот заплатил, но сообщил об этом командиру и офицерам. Полковник был сейчас у меня. Я отдал ему для передачи Потоцкому десять тысяч и умолял не доводить дело до офицерского суда. Сейчас поеду хлопотать у военного министра. Он, надеюсь, пожалеет мои седины, не допустить опозорить мое
имя…
— Ошибаетесь, отец мой, у меня есть оправдание, но оно вместе с тем и ваше обвинение, я истратил все эти деньги
на девушку, которую вы лишили состояния и крова, а я чести и доброго
имени, сто тысяч рублей, завещанных словесно
на одре смерти моим дядей, князем Иваном, его побочной дочери Александре Яковлевне Гариновой, она получила сполна. Остальное пошло также
на нее и явилось лишь небольшим вознаграждением за то унижение, которое она терпела в доме ее ближайших родственников, в нашем доме.
— Но вы, ваше сиятельство, конечно не забываете, — вкрадчивым голосом наконец начал он, — что вы представительница не одного, а двух знаменитых родов,
имена которых по справедливости и по заслугам занесены
на вечные времена
на скрижали русской истории.
— Второй, Александр, — отвечала она, — при посредстве двух жен породнился чуть не со всеми московскими лабазниками и, наконец, женился в третий раз
на женщине, назвать которую ее настоящим
именем я даже не решаюсь и которая вместе с ним сделалась жертвою своей племянницы — дочери польской жидовки. Какое же отношение могу иметь я к этому новому, чуждому для меня, испозоренному по судам роду князей Шестовых.
На другой день Николай Леопольдович доставил главноуправляющему графини Завадской, как условленную, или лучше сказать потребованную им сумму, так и прошение от
имени графини Варвары Павловны, в котором она ходатайствовала о назначении над родным племянником ее князем Владимиром Александровичем Шестовым опеки за расточительность и просила о назначении опекуна, лично ей известного, отставного поручика Александра Алексеевича Князева, к которому питает полное доверие — сама же лично она не принимала
на себя опеку над племянником лишь за преклонностью лет.
Князь Владимир, между тем, по совету Гиршфельда, с согласия Милашевича, Кашина, Охотникова и других, добытых Гиршфельдом лиц, выдал
на их
имя векселя в совокупности
на очень значительную сумму.
Княгиня Анна Шестова имела свое более чем независимое состояние и, не смотря
на положение соломенной вдовы, сумела занять почетное место среди петербургского большого света, тем более, что все симпатии были далеко не
на стороне ее мужа, не забытого в высшем кругу только по
имени, но считавшегося потерянным из общества навсегда.
Утром этого же дня он передал Стефании Павловне все деньги и билеты, и она, по его приказанию, отвезла их в банкирскую контору еврея Янкеля Аароновича Цангера
на Невском проспекте и положила их
на хранение
на свое
имя.
— Зачем это? — спросила Стефания Павловна, когда муж отдал ей приказание отвезти деньги и взять квитанцию
на свое
имя.
В день празднования последней годовщины его издания сотрудники поднесли ему пирог, внутри которого была искусно скрытая массивная серебряная чернильница в виде русского колодца — вероятно намек
на кладязь современной премудрости — с вычеканеными
на постаменте
именами и фамилиями подносителей.
При произнесении последнего
имени две крупные слезы мелькнули
на его ресницах. Он сморгнул их.
Ничего более не добившись, Стефания Павловна вышла от него обливаясь слезами. Скоро причина этого отказа объяснилась. Г-жа Гиршфельд была тоже привлечена в качестве обвиняемой в пособничестве мужу. Доказательством этого пособничества считалось совершенное
на ее
имя закладной и арендного договора
на именье Луганского.
Через неделю прошение
на Высочайшее
имя было написано и подано. Начались снова усиленные хлопоты. Надежда, эта «кроткая посланница небес», все еще не покидала сердца действующих лиц нашего правдивого рассказа.
Не более, как через месяц, получено было достоверное известие, что прошению этому никакого хода дано не будет. Оставалась лишь одна надежда
на благоприятный ответ из канцелярии прошений,
на Высочайшее
имя проносимых.
Надо заметить, что по окончании суда над ним, подав сперва кассационную жалобу, а затем прошение
на Высочайшее
имя о помиловании, он не перестал держаться той же, спасительной, по его мнению, методы, какой держался и во время предварительного следствия.
Выйдя
на свободу, он не только не взял обратно положенные по его приказанию
на свое
имя Стефанией Павловной в банкирскую контору Цангера денежные бумаги, но даже одобрил ее за то, что она положила туда и свои деньги.
Это был отказ из канцелярии прошений
на Высочайшее
имя приносимых.