Неточные совпадения
— Вы по
делу?
Как прикажете доложить? — осведомился лакей.
Свой ежедневный режим княгиня также не изменяла для гостей, которые, по большей части соседние помещики и губерские власти, по несколько
дней гостили в Шестове, ведя себя совершенно
как дома, заказывали себе в
какое хотели время завтраки (два повара, один переманенный князем из клуба, а другой старик, еще бывший крепостной, работали, не покладая рук, в обширной образцовой кухне), требовали себе вина той или другой марки из переполненных княжеских погребов, не мешали хозяевам, а хозяева не мешали им, и обе стороны были чрезвычайно довольных друг другом.
Ежемесячно он посещал Шестово, так
как в селе был врачебный пункт, и гостил
дня три, четыре, проводя, впрочем, все время за карточным столом в княжеской усадьбе.
— Будь благоразумнее и этого не случится. Поверь мне, что княжна мне сама по себе совершенно не нужна. Она нужна мне,
как средство. Я желаю заслужить полное доверие князя, сделаться даже в будущем его поверенным. Я только для тебя согласился быть учителем. С зимы я займусь адвокатурой.
Как поверенный князя, я могу спокойно приезжать сюда по
делам, даже гостить, мы будем видиться чаще. Я буду, кроме того, на страже интересов любимой женщины, т. е. твоих.
С подобным человеком она сталкивалась первый раз и это было весьма естественно, так
как, вращаясь среди курсисток и студентов, она встречалась лишь с псевдолибералами конца шестидесятых и начала семидесятых годов, которые все свои даже эгоистические стремления умели искусив ярикрывать тогою «общего блага» и «общего
дела».
Как-то вскоре выдался в Шестове
день, когда не было никого гостей.
Тяжебных
дел, к сожалению, у князя не было, так
как вообще он судов недолюбливал и споры с соседями, если они и возникали,
как по т-скому, так и по другим, находящимся в разных губерниях, его имениям, оканчивал миролюбиво.
Положим, на самоубийство будет похоже мало, но, приняв во внимание, что Сергей Павлович Карамышев так же много смыслит по следственной части,
как я в китайском языке, да и остальные ваши местные жрецы Фемиды довольно убоги — я полагаю, что они, за отсутствием мотивов для отравления князя посторонним лицом, поспешат покончить это
дело именно в этом смысле.
Зная, что сегодня утром Николай Леопольдович уехал и должен вернуться лишь послезавтра, она накануне еще решила, что проведет эти
дни за работой и таким образом не заметит двух
дней горькой,
как она почувствовала, для нее разлуки.
Кроме того,
как мы уже знаем, ему надо было провести
дня два в отсутствии из княжеской усадьбы.
Он давно уже подыскал в уме своем оправдания ее с ним поступка, ее поспешного бегства из Москвы, после того счастливого для него
дня, когда он увидал в ее глубоких,
как море, глазах светоч зарождающейся взаимности.
Николай Леопольдович, сказав себе, что
дело у этих голубчиков,
как он назвал Шатова и княжну Лиду, кажется, на мази — не ошибся.
Шатов накануне того
дня, когда Гиршфельд приехал в Т., сделал предложение княжне Лидии Дмитриевне и получил согласие
как ее, так и ее отца.
—
Какие же пустяки? Может он там на самом
деле не живой.
—
Какое мне
дело до ее выбора! — запальчиво произнесла она. — Но все-таки было бы лучше, если бы эта свадьба не состоялась никогда.
День был яркий. Солнце
как раз ударяло в закрытые окна кабинета и маленькие полосы света едва освещали обширную комнату, пробиваясь по бокам темных штор.
—
Как умереть? Ведь он эти
дни был совершенно здоров, весел, ни на что не жаловался. Вы, доктор, ничего не замечали в нем опасного?
Несомненно было одно, что или в кабинете что-нибудь случилось, или же на самом
деле князя не было в нем, так
как иначе этот шум непременно разбудил бы его и он прекратил бы его немедленно одним своим появлением с традиционным арапником.
— Нечего думать, нечего и работать. Самоубийство ясно
как Божий
день. Если не умышленное, то случайное.
— Скажите, свидетель, — начал тот, — кто полчаса тому назад говорил у вас на кухне, что не дело-ли это Якова Петровича, так
как он грозился когда-то?
Коронат Иванович подробно передал,
как разговор Степана с ними на кухне, случайно слышанный Невским, так и сцену в кухне в
день отъезда Николая Леопольдовича, уже известную читателям.
— Я не берусь угадывать, — заметил редактор, —
какая участь ожидает подсудимых по этому
делу, но твердо уверен, что гражданские истцы останутся не при чем и таким образом дорого поплатятся за увлечение обстановкой, зеркальными окнами и массивными железными шкафами этого безрассудного, а может быть, и бессудного банка. Само расположение этой всей залы судебных заседаний невольно утверждает меня в этом мнении.
Даже знакомство его разделялось на показное и келейное, и в числе представителей последнего находился один известный московский репортер, Николай Ильич Петухов, вращавшийся среди московских редакций и купечества и служивший Николаю Леопольдовичу не только одним из проводников его славы, но и комиссионером его кабинета Справок и совещаний и конторы на торговой улице, доставлявшим ему иногда солидные купеческие
дела для его практики,
как присяжного стряпчего.
Это разделение
дней давало возможность княгине и княжне вращаться во всех слоях московского общества, так
как они неизменно обе присутствовали на приемах и вечерах в обеих половинах.
В тот же
день она объявила Лиде, что ей несколько
дней следует посидеть дома, так
как она хотя и скрывает, но Антон Михайлович решил, что она больна от простуды.
—
Дни ее сочтены, она в чахотке уже несколько месяцев, какое-то сильное потрясение ускорило неимоверно ход болезни! — спокойно произнес врач не чувствуя, что режет
как ножом сердце выслушавшего этот страшный приговор Ивана Павловича.
Причиной такой продолжительной своей болезни он был сам. Едва он начал приходить в сознание,
как настойчивыми мыслями о прошлом ухудшал свое положение. Он приказал перевесить портрет княжны Лиды из кабинета в свою спальню и по целым
дням лежал, вперив в него свои воспаленные глаза. К вечеру происходил пароксизм и начинался бред.
Последний, отдав портрет,
как бы на самом
деле успокоился, и выздоровление пошло более правильным путем.
— Надо переждать годика три, четыре, мне, быть может, удастся вытеребить от нее удостоверение о полной сдаче
дел и сумм,
как ее личных, так и опекунских. После этого она, быть может, догадается умереть, и тогда мы свободны,
как воздух, и богаты,
как крезы.
Всегда смотря на своих родителей лишь
как на источник дохода, оказывавшийся весьма скудным, но необходимым во
дни ранней юности, он, ворочающий теперь десятками тысяч, понятно, не мог жалеть о его прекращении, тем более, что давно бросил им пользоваться.
— Вот
как, — улыбнулась княгиня, — это другое
дело, поздравляю. Кого же это ты подцепила?
— Нет, я постараюсь возвратить ей эти деньги. У меня есть несколько
дел с крупным гонораром в будущем. Еще неизвестно,
как взглянет на все это она и ее доктор, с которым она переписывается чуть не каждый
день. Могут поднять историю и скомпрометировать меня. Ты, конечно, этого не захочешь?
День в самом
деле был для Николая Леопольдовича выгодный — он нажил ни более, ни менее
как полмиллиона и превратил княжну Маргариту Дмитриевну Шестову в свою содержанку, приковав ее к себе самою, по его мнению, надежною цепью — денежной.
Светлою чертою в личности Николая Ильича была его любовь к семье, состоящей из знакомой нам жены и двух детей, сына и дочери, из которых первый учился в гимназии. У него же жила свояченица, сестра жены, старая
дева, заведывающая его маленьким хозяйством, так
как его жена была болезненной женщиной, постоянно лечившейся.
— Задача не легкая, — покачал он головой, —
как приступить к
делу и не придумаешь.
— Не скажу, что нет, так
как это почти половина отложенных на черный
день моих денег, нажитых честным трудом.
Княгиню Зинаиду Павловну такой исход этого
дела страшно поразил, так
как она, несмотря на то, Гиршфельд,
как мы видели, объявил ей прямо, что деньги потеряны безвозвратно, все-таки надеялась. Благодаря отчасти этой надежде, она подарила княжне Маргарите пятьдесят тысяч рублей и обещала после своей смерти отказать ей полтораста, когда та, узнав
как бы случайно о потере ею всего ее состояния, подняла крик, что будет жаловаться на Гиршфельда и сотрет его с лица земли.
Я заставлю ее написать здесь расписку в принятии от меня всех,
как ее личных, так и опекунских сумм и взять ее с собою в Т., под предлогом сдачи мною
дел там.
— Во-первых, я попрошу тебя, чтобы моя полная сдача тебе
дел и денег осталась тайной между нами и в особенности от княжны Маргариты Дмитриевны, так
как уплатить ей в настоящее время полтораста тысяч я не могу, а она, узнав, что я рассчитался в тобой, может снова затеять историю.
— Нет, это будет неудобно, так
как тебя там встретит княжна, да и вообще неловко. Я приеду на другой
день, с утренним поездом, тебя же провожу с тем, который приходит в Т. вечером.
Вызванный к следователю, Николай Леопольдович объяснил, что по
делу об отравлении князя Александра Павловича он ничего не знает, так
как, если припомнит и сам г. следователь, он был во время совершения княжной преступления в Т., где провел два
дня, и прибыл в Шестово, когда князь уже лежал мертвый в кабинете. Относительно отравления княгини он также не может показать ничего, так
как приехал из Москвы вечером, когда она уже лежала на столе.
— Да, но по ее доверенности я утверждал лишь ее два раза в правах наследства, после ее отца и сестры, и был ее представителем,
как гражданской истицы, в
деле банка. Денежными же ее
делами я не заведывал, кроме некоторых переводов в Париж ее поставщикам, которые я делал по ее поручению.
— Несмотря на отказ мой быть поверенным княгини, — отвечал он, — мотивированный весьма благовидно моим неожиданным скорым отъездом из Москвы на неопределенное время по
делам, мы остались с ней друзьями. Она созналась мне, что
дела ее,
как опекунши, страшно запутаны, и просила меня приехать в Т. помочь ей в них разобраться. Я обещал, но задержанный
делами не мог приехать утром и дал ей телеграмму, что буду с вечерним поездом.
Новский в небольшой, но энергичной речи нарисовал перед присяжными заседателями картины двух совершенных обвиняемой преступлений, выразил глубокое убеждение, что они обвинят ее, так
как она сама созналась в них и это сознание вполне соответствует обстоятельствам
дела, но заметил при этом, что сознание подсудимой не может быть названо чистосердечным, за которое сам закон смягчает наказание преступнику.
Вдруг Антон Михайлович вздрогнул: ему живо припомнился самый страшный
день в его жизни. Это было месяца через четыре после получения письма княжны. Он только что вернулся с лекции,
как к нему явился незнакомый ему молодой человек.
— Никто
как Бог, касаточка, — отвечала старуха, — может и в самом
деле лучше будет. Каторга-то для нашей сестры не страшна, от бывалых слыхала я, бродяжка ведь я, в Сибирь-то эту второй раз иду. Работой не неволят, а коли больна, в тюремной больнице хоть всю жизнь лежи — свободно. Поправишься, Бог даст! Из себя ты такая чудесная, начальству приглянешься, первым человеком будешь — барыней. Конечно, коли перед начальством фордыбачить небудешь, покоришься.
В громадном, роскошном доме князей Гариных, на набережной реки Фонтанки, царила какая-то тягостная атмосфера. Несмотря на то, что это был разгар сезона 187* года, солидному швейцару, видимо из заслуженных гвардейцев, с достоинством носившему княжескую ливрею и треуголку, привычно и величественно опиравшемуся на булаву, с блестевшим,
как золото, медным шаром, — было отдано строгое приказание: никого не принимать. Было воскресенье, четвертый час
дня — визитные часы петербургского большого света.
До второго часа
дня чугунные золоченые ворота княжеского дома были отворены настежь, и лишь когда изящная карета английской работы с опущенным с обоих сторон шторами, запряженная парой серых в яблоках, кровных рысаков, въехала в замощенный гранитом двор, ворота медленно затворились. Это приехала старая княгиня Зоя Александровна от обедни, которую она слушала в соборе Смольного монастыря, где не рисковала встретиться со своими, —
как она называла лиц, принадлежащих к ее кругу.
Она вошла в кабинет и в изнеможении опустилась в одно из стоявших в нем кресел, обитых синим трипом. Перед ней,
как из земли выросла горничная. Княгиня остановила на ней удивленный взгляд. Видимо, появление перед ней этой служанки было для ее глаз
делом непривычным.
Увлечь при таком положении
дела князя Виктора было нетрудно, но Александрина не рассчитала, что может увлечься и сама, зайти дальше чем следует, и таким образом попасть впросак, что,
как мы видели, и случилось.