Неточные совпадения
— Нечего конфузиться! Быль молодцу не укор. Все мы
люди, всё человеки! Сам был молод, все
знаю! — смеялся князь.
— Чудак, домосед, а хороший, душевный парень и прекрасно
знает дело. Да что же мы стоим! Милости прошу к нашему шалашу. В компании веселее.
Люди все собрались выпить не дураки. Ужинать еще рано. Красненького выпьем?
— Нет, этого нельзя, мой отпуск кончается сегодня. Я не
знаю, как взглянет на мою просрочку князь Александр Павлович. Я
человек наемный! — скромно потупил он глаза и распрощался с Шатовым.
— К чему? Я просто хотела
узнать от другого
человека, может ли с ним совершиться тоже, что совершается теперь со мной.
Не понимая цели этой гнусной интриги против родной сестры, Иван Павлович инстинктивно чувствовал, что тайным, но главным руководителем ее является Гиршфельд и не
знал, какими средствами бороться с этим
человеком, не пренебрегающим никакими средствами для достижения своих целей.
Игумен понял, что этот решившийся бесповоротно
человек знает все лучше его.
— Я вас
знаю за слишком серьезного
человека, чтобы думать, что вы решились на такой шаг, не обдумав его всесторонне, а потому у меня не поворачивается даже язык вас отговаривать, хотя я теряю в вас лучшего помощника, а мир — лучшего
человека.
Княжна Маргарита, достигнув цели, видимо не желала круто оборвать свои отношения к этому разбитому ею
человеку. Хотела ли она поставить вновь его на ноги, поддерживая в нем надежду, или она преследовала другие цели? Об этом
знала она одна.
С Константином Николаевичем Вознесенским Шатов простился задушевно по-дружески. Вознесенский
знал, по рассказам Карнеева, полный злоключений роман Антона Михайловича и относился с состраданием к этому бесхарактерному, слабому, но все-таки прекрасному
человеку.
Он понимал, что этот
человек имеет на то свои уважительные причины,
зная мутный источник его настоящего благосостояния, его жизненного успеха, и это усугубляло горечь этого сознания.
Удалив из комнат набежавших лишних
людей, полицейский офицер, в присутствии ахавшего хозяина и двух понятых, приступил к составлению акта, дав
знать о случившемся местному судебному следователю и прокурору.
В Петербурге у нее еще было некоторое знакомство, она могла рассчитывать получить хоть место камеристки, и исподволь выглядывать
человека, могущего доставить ей такое положение (в непременной встрече с таким
человеком она не сомневалась,
зная цену своей наружности и решившись не быть особенно разборчивой в средствах), при котором мщенье семейству Гариных — отныне единственная цель ее жизни — не останется только искренним, сердечным, сильным желанием, а перейдет в дело и доставит ее затоптанному в грязь самолюбию полное торжество.
Хотя княжна ни разу не назвала его в своей исповеди ни по имени, ни по фамилии, но
человек, доведший ее до преступлений, был так ясно обрисован, что едва ли бы кто затруднился тотчас же
узнать в нем Николая Леопольдовича.
Почти с благоговейным трепетом явился он первый раз приятелем и собутыльником главы и коновода блестящей плеяды молодых
людей — князя Владимира Александровича, которого он
знал и встречал раньше в родительском доме, но тот, к крайней обиде для последнего, на него, кандидата в воины, не обращал ни малейшего внимания.
— Люблю?.. — с иронической улыбкой повторила она уже более мягким тоном. — Люблю?.. А где же вы были до сих пор? Почему вы не бросились на поиски любимой вами женщины, как только что вернулись из-за границы,
узнав, что ваша матушка с позором выгнала за ворота вашу жену перед
людьми и перед Богом, как вы называли меня когда-то?..
— Я
знаю Николая Леопольдовича давно и
знаю за безупречно честного и порядочного
человека, хорошо
знаю и Князева, вас же, барон, я не
знаю! — резко ответил он.
Последнее зависело от романтической причины смерти молодого
человека, о которой
знал почти весь город.
Лакей Василий, преданный Гиршфельду
человек, привезенный им из Москвы, небрежно подал ему пальто. Он за последнее время,
зная отчасти положение дел своего барина, не жаловал князя и даже называл его, конечно заочно, прохвостом.
— Не потому, — продолжал тот, как бы отвечая на эту мысль, — что я злорадствую его несчастью, храни меня Бог от возможности допустить себя до такого настроения даже относительно моего врага. Бог видит мое сердце и
знает, что я давным давно безусловно простил ему все то, что он сделал не лично мне, но близким мне
людям — я говорю об Антоне и княжне Лиде.
— В кои-то веки разик можно, — пробормотал старик. — Впрочем, я вас, господа, отыскал не с тем, чтобы говорить вам комплименты; но с тем, чтобы, во-первых, доложить вам, что мы скоро обедать будем; а во-вторых, мне хотелось предварить тебя, Евгений… Ты умный человек, ты
знаешь людей, и женщин знаешь, и, следовательно, извинишь… Твоя матушка молебен отслужить хотела по случаю твоего приезда. Ты не воображай, что я зову тебя присутствовать на этом молебне: уж он кончен; но отец Алексей…
Неточные совпадения
Хотя мы
знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный
человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь
узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы
знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
Я
знал красавиц недоступных, // Холодных, чистых, как зима, // Неумолимых, неподкупных, // Непостижимых для ума; // Дивился я их спеси модной, // Их добродетели природной, // И, признаюсь, от них бежал, // И, мнится, с ужасом читал // Над их бровями надпись ада: // Оставь надежду навсегда. // Внушать любовь для них беда, // Пугать
людей для них отрада. // Быть может, на брегах Невы // Подобных дам видали вы.
Но дружбы нет и той меж нами. // Все предрассудки истребя, // Мы почитаем всех нулями, // А единицами — себя. // Мы все глядим в Наполеоны; // Двуногих тварей миллионы // Для нас орудие одно, // Нам чувство дико и смешно. // Сноснее многих был Евгений; // Хоть он
людей, конечно,
знал // И вообще их презирал, — // Но (правил нет без исключений) // Иных он очень отличал // И вчуже чувство уважал.