Неточные совпадения
Об этих, иногда очень дорогих, подарках
знала княжна Маргарита Дмитриевна, и это предпочтение ей «княжеской экономки и сиделки»,
как в минуты раздражения называла она свою сестру, глубоко уязвляло ее бесконечное самолюбие. Подачки княгини Зинаиды Павловны не могли в этом случае не только удовлетворить, но даже мало-мальски утешить ее.
— Я? Нет, тысячу раз нет. Делай что хочешь, поступай
как знаешь, но только останься и скажи, что ты любишь меня.
Не застав княжну на террасе,
зная ее привычки, пошел искать ее по аллеям «старого парка» и,
как мы видели, предстал перед нею в ту минуту, когда она пришла к роковому решению.
Она
знала лишь одно, что на этом пути ей не следует смущаться препятствиями, именуемыми на языке «пошляков»,
как говорил Гиршфельд, совестью, честью, стыдом, правдой, нравственностью, пороком, грехом и преступлением.
Зная, что сегодня утром Николай Леопольдович уехал и должен вернуться лишь послезавтра, она накануне еще решила, что проведет эти дни за работой и таким образом не заметит двух дней горькой,
как она почувствовала, для нее разлуки.
— Удастся ли тебе
узнать,
как он проводил время? — злобно подумала она с просонья, и с этою мыслью заснула крепче.
Кроме того,
как мы уже
знаем, ему надо было провести дня два в отсутствии из княжеской усадьбы.
— А, очень рада, очень рада, я так люблю Шестово, но папа болен, и я уже три года
как не была там. Это баловник дядя для меня и задумал снять виды. Я уж
знаю. Я ему как-то раз выразила желание… — затараторила Лидия Дмитриевна, развернув фотографии и любуясь ими.
Долго, под наплывом новых ощущений, не могла заснуть в эту ночь княжна Лида. Ей представлялось,
как обрадуется дядя,
узнав о счастии своей любимицы,
как будет довольна ее ненаглядная Марго.
— Нет, этого нельзя, мой отпуск кончается сегодня. Я не
знаю,
как взглянет на мою просрочку князь Александр Павлович. Я человек наемный! — скромно потупил он глаза и распрощался с Шатовым.
—
Как знать, чего не
знаешь! — не утерпел не противоречить Сергей Павлович.
— Сознайся лучше, что ты по злобе или,
как говоришь, сдуру, подлил лекарства в рюмку,
зная, что от этого князь умрет? — резким тоном в упор спросил его следователь.
— Значит вы убеждены, что правило это верно, что отделаться от впечатлений юности трудно, едва ли возможно, что они, нет, нет да и всплывают из глубины души или сердца,
как хотите, и дают себя
знать, не смотря на то, что на смену им явились другие впечатления, быть может, кажущиеся более сильными? — с расстановкой спросила княжна.
Княжна Маргарита была очень сдержанна, так
как не
знала еще,
как взглянет на это знакомство Гиршфельд, а она уже приучила себя смотреть на все его глазами и выслушивать даже относительно мелочей его мнение.
Не понимая цели этой гнусной интриги против родной сестры, Иван Павлович инстинктивно чувствовал, что тайным, но главным руководителем ее является Гиршфельд и не
знал,
какими средствами бороться с этим человеком, не пренебрегающим никакими средствами для достижения своих целей.
— Я положительно не
знаю,
как тут быть! — заключила княжна Маргарита свое сообщение.
— Когда вы здесь сидели с Антоном Михайловичем и разговаривали с сестрой, около которой находился господин Карнеев,
знаете ли, княжна,
какая мысль пришла мне в голову? — наклонился Николай Леопольдович к задумавшейся Лиде.
— Я сама не
знаю, что со мною делается: я
как будто проснулась от хорошего, хорошего сна и почувствовала, что это был только сон.
— О, я
знаю это сам, но
как? Ведь разрыв с вашей сестрою, начатый мною, убьет ее. Она так горячо любит меня.
— Тоня, Тоня, — шептала княжна, —
как я горячо,
как беззаветно любила тебя, а ты? Ты нет, никогда, и прежде, ни теперь; я поняла, поняла все: ты всегда любил ее, ее. Ты не виноват, она лучше меня. Но зачем же ты убил меня, убил ложью, сладкой ложью. И она не виновата, она не хотела моей гибели, она не
знала, что делала. Поскорей бы умереть, умереть!
— Нет, благодарю тебя, я занимаю теперь в обществе то место, которого желала достигнуть и которое вполне соответствует
как моему рождению, так и образованию, но я думала, что мне на эти деньги можно будет съездить за границу. Ты
знаешь, что путешествие — моя давняя мечта.
— То же, разменяй и помести,
как найдешь лучше. Я в этом ничего не понимаю. Тебе
знать лучше.
— Во-первых, я попрошу тебя, чтобы моя полная сдача тебе дел и денег осталась тайной между нами и в особенности от княжны Маргариты Дмитриевны, так
как уплатить ей в настоящее время полтораста тысяч я не могу, а она,
узнав, что я рассчитался в тобой, может снова затеять историю.
Вызванный к следователю, Николай Леопольдович объяснил, что по делу об отравлении князя Александра Павловича он ничего не
знает, так
как, если припомнит и сам г. следователь, он был во время совершения княжной преступления в Т., где провел два дня, и прибыл в Шестово, когда князь уже лежал мертвый в кабинете. Относительно отравления княгини он также не может показать ничего, так
как приехал из Москвы вечером, когда она уже лежала на столе.
— Ни слова более! Не забывайте, что в моих жилах течет такая же княжеская кровь,
как и в жилах ваших детей. Вы и я хорошо
знаем это.
Необходимое условие, — уехать из Петербурга, на которое Александра Яковлевна,
как мы
знаем, согласилась, — внесло некоторое осложнение в ее планы.
— Не могу ли я
узнать от вас,
как мне поступать далее и кому сдать привезенные мною вещи покойной княгини? — обратилась она к нему.
«Она, эта девушка, почти горничная, — с ужасом вспомнил он последнюю сцену с Александриной, — бросила ему в лицо слова, доказывающие, что она
знает многое… что одно ее показание об этом многом может погубить его… Что делать?
Как быть?..»
— А потому я в вашей власти! Но мне хотелось бы
узнать, — если вы, конечно, пожелаете мне открыть это, —
каким образом вы могли проникнуть в эту тайну?
Николай Ильич, —
зная по собственному опыту, что для «литератора»,
как он именовал себя, не только не нужна наука, но даже и грамота, — хотя и неохотно, скрепя сердцем, так
как мечтал видеть сына «в студентах», к которым он с юности своей питал горячие симпатии, согласился пустить юношу по «литературной части».
Сбросив халат и юркнув под ватное, сшитое из ситцевых лоскуток одеяло, он потушил свечку и начал соображать. Он внимательно следил за газетными известиями о деле княжны Маргариты, так
как знал отношение к ней своего благоприятеля — Николая Леопольдовича, для которого обделывал разные делишки среди купечества, и чуял его косвенное участие в этом деле, но ухватиться за малейшее доказательство не мог.
«
Знай наших!» —
как бы говорила вся его непрезентабельная внешность.
Хотелось бы газетку без предварительной цензуры сварганить, отголоском Москвы ее сделать, серой Москвы — массы, а то сами
знаете,
какие у нас теперь газеты мелкой-то прессы: одна вопросами о духовенстве всем оскомину набила, другая — приставодержательством беглых профессоров занимается и в большую играет, а третья, смех и грех, совсем либеральная шипучка, благо ее редактор заведение шипучих вод имеет; об остальных и говорить нечего — все можно забить и дело сделать ахтительное.
Николай Леопольдович молчал, до крови закусив нижнюю губу. Подозрения, что Петухов затевает против него что-то недоброе, разрасталось в его душе. С тех лор,
как он попал в первую петлю им самим сплетенных тенет и был всецело в руках Александры Яковлевны Гариновой, он с какой-то болезненной боязливостью стал относиться ко всем, кто
знал его близко при жизни Зинаиды Павловны.
— Да я и не хочу на казенную; с чего вы это взяли? Я хочу поступить на частную, в тот театральный кружок, который уже с год
как существует в Москве, под управлением Львенко. Вы ее, конечно,
знаете? Вы всех
знаете…
Это была правда; но увы, владелица чудодейственного «бабьего хвоста» обладала одним недостатком: она не
знала арифметики. Несмотря на ежедневные полные сборы, расходы были так велики, состав труппы так громаден, оклады такие баснословные, что не только нельзя было думать о барышах, — не для них и начала она дело, — но надо было постоянно принимать средства,
как свести концы с концами. Денег не было, и Львенко нуждалась постоянно. Об этом
знал Гиршфельд, и на это рассчитывал.
Состояние духа Николая Леопольдовича Гиршфельда было,
как мы уже отчасти
знаем, далеко не из веселых.
Он находился в постоянном страхе, что вот-вот явится еще кто-нибудь и напомнит ему о прошлом, напомнит ему о его виновности; и кто
знает, удастся ли ему купить молчание этого грядущего неизвестного лица, и
какою ценою?
Последний не
знал даже о предпринятой над подаренной им рукописью работе, так
как Стеша весьма ловко уговорила его съездить на богомолье в Троице-Сергиевскую лавру, где Флегонту Никитичу так понравилось, что он прожил там почти две недели.
Несомненно было одно, что он не имел дела с подлогом: исповедь была написана самой княжной Маргаритой, так
как одна она могла
знать все те мельчайшие подробности их отношений, на которые она указывает,
как на причины своего падения, своих преступления.
— Муж тоже ничего не
знает, — соврала Стеша. — Я с мужем далеко не так откровенна,
как вы думаете…
Гиршфельд ни словом не обмолвился о прошлом Александры Яковлевны, да и сам он
знал это прошлое,
как нам известно, лишь в общих чертах, по рассказу баронессы Фальк.
При первом появлении ее на сцене, князь Виктор вздрогнул — по его телу
как будто пробежала электрическая искра. Что-то знакомое мелькнуло ему во всей изящной фигуре красавицы-актрисы. Нельзя сказать, чтобы он совершенно не
узнал в ней Александру Яковлевну Гаринову; время — более трех лет — и костюмы изменили ее почти до неузнаваемости: она пополнела, похорошела и даже
как будто выросла, так что хотя Виктор, увидав ее, с первого разу мысленно воскликнул...
Виктор не ответил ничего на эту шутку приятеля: он предчувствовал,
какое это будет tete-a-tete, и
знал,
какая это победа.
— Люблю?.. — с иронической улыбкой повторила она уже более мягким тоном. — Люблю?.. А где же вы были до сих пор? Почему вы не бросились на поиски любимой вами женщины,
как только что вернулись из-за границы,
узнав, что ваша матушка с позором выгнала за ворота вашу жену перед людьми и перед Богом,
как вы называли меня когда-то?..
Колоссальное богатство князя, доставшееся ему от отца, — они не
знали,
какие метаморфозы оно претерпело в руках искусного Гиршфельда, — одно могло заслонить недостатки жениха и придать ему даже небывалые достоинства в глазах сиятельных родителей невесты.
Агнесса Михайловна исполнила его просьбу при описанной нами встрече на Невском, и довольно скоро надумалась ему ответить, но, разгадав его натуру, обставляла их свидания всевозможными предосторожностями, измышляла всевозможные препятствия и опасности, то уверяя его в преследованиях ее мужа, который решил накрыть и убить их обоих, то выражая боязнь, что о их близости
узнает ее мать, которую она боится будто бы
как огня.
— Только теперь
узнал я настоящую любовь — такую,
как наша — любовь, под дулом револьвера! — восторженно восклицал он, заключая ее в свои объятия, во время этих редких свиданий.
Сами, чай,
знаете, сколько мне стоило содержание театра: жалованье платила баснословное, десятки,
какой, сотни тысяч переплатила, а тут перед катастрофой недостало трех, четырех тысяч, ну, я уплату и приостановила, актеры гвалт подняли, но с ними с одними я бы справилась, уломала бы.
Одно мне больно,
как женщине, актерик тут у меня был Валетов, по театру, может
знаете, а настоящая-то его фамилия Птицын — из грязи вытащила, служил он, кроме театра, так по службе за него хлопотала, дозволение играть на сцене выхлопотала, жалованье ему хорошее положила — обыгрался с хорошими артистами и стал ничего себе — так и он туда же к петербурскому, да в газетах еще коллективные письма против меня подписывал.