Неточные совпадения
Она без ужаса не могла представить себя без него. Холодный пот выступал у ней на лбу при одной мысли о возможности остаться снова одной. Она поняла, что безумно, страстно любит его. Она полюбила его прежде всего
за смелость, с которой он взял ее. Эта любовь, в течение каких-нибудь двух недель со
дня рокового свиданья в «старом парке», возросла
до самоотречения.
Во всеоружии, со значком присяжного поверенного, полученным
за неделю
до второго заседания по
делу банка (на первом слушание
дела было отложено), явился Николай Леопольдович Гиршфельд в залу судебных заседаний, где мы застали его в начале второй части нашего правдивого повествования.
— Вы не ошиблись: мне нет
дела до человеческого правосудия, я сама изыскиваю средства совершить суд над другими
за себя… И теперь я нашла эти средства…
В этом появившемся лишь года
за два
до описываемого нами времени центре старушки-Москвы уголке Петербурга господствовало
день и ночь необычайное для Белокаменной оживление, благодаря открытому в тех же Петровских линиях фешенебельному Татарскому ресторану, также по петербургскому образцу.
Кроме того, Эдельштейн и Марин выбрали весьма неудачное время для ходатайства
за свою протеже перед Анной Аркадьевной. Последняя была занята в то время всецело
делом освобождения частных сцен от тяготевшей над ними монополии казенных театров и путем всевозможных и подчас даже невозможных ходатайств довела его
до благополучного конца. Театр кружка Львенко явился первым в России свободным частным театром.
Его пламенная страсть к «божественной» Александре Яковлевне,
за несколько
дней знакомства, возросла
до своего апогея, и он стал, без всякого права на то, ревновать ее ко всем.
Он взглянул на часы: было без десяти минут пять. Страдавший и так
за последнее время отсутствием аппетита, Николай Леопольдович в этот
день почти совсем не дотронулся
до обеда. Мысль о таинственной посетительнице не давала ему покоя.
Кроме того,
за полгода
до дня нашего рассказа, отец Ивана Флегонтовича, Флегонт Никитич Сироткин, служивший полицейским приставом в гор.
— Я принуждена вас поблагодарить
за заботу о чести фамилии, которую носил мой покойный батюшка, хотя, признаться, не понимаю причин такой заботливости с вашей стороны, но я все-таки остаюсь при своем мнении: никакого князя Шестова я не только племянником, но даже отдаленным родственником не признаю, а потому
до судьбы его мне нет никакого
дела.
— Но ей-то
до меня что
за дело? — воскликнул Владимир.
«Нам пишут из Т-а, — так гласила заметка, — что в городе носятся упорные слухи, будто бы наделавшее несколько лет тому назад шуму
дело по обвинению княжны Маргариты Шестовой в отравлении своих дяди и тетки,
за что она была присуждена к каторжным работам, но умерла на пути следования в Сибирь — будет возбуждено вновь, в силу открывшихся новых обстоятельств, хотя и не оправдывающих обвиненную, но обнаруживающих ее пособника и подстрекателя,
до сих пор гулявшего на свободе и безнаказанно пользовавшегося плодами совершенных преступлений.
— Но позвольте, уверяю вас, что эта тайна никогда не обнаружится, ни у кого не хватит духа идти против меня. Что-нибудь сорвать с меня — вот их
дело. Для того и строчат они свои пасквили. То, что я плачу другим,
до вас не касается. Вам то, кажется, я никогда, ни в чем не отказывал —
за что же вы-то собираетесь погубить меня?
Дело о растрате денег Князевым, как опекуном князя Шестова,
за смертью последнего
до вручения ему указа о сдаче
дел, было прекращено опекой.
Не явились также: бывший нотариус Базисов,
за несколько месяцев
до суда над Гиршфельдом, по суду же, исключенный из службы, бывший мировой судья, по назначению от правительства, Царевский,
за полгода перед тем уволенный в отставку без прошения, частный поверенный Манов, присяжный поверенный Винтер, которому совет
за неблаговидные действия по
делу Луганского воспретил практику на десять месяцев.
— Боже мой, если б я знал, что дело идет об Обломове, мучился ли бы я так! — сказал он, глядя на нее так ласково, с такою доверчивостью, как будто у ней не было этого ужасного прошедшего. На сердце у ней так повеселело, стало празднично. Ей было легко. Ей стало ясно, что она стыдилась его одного, а он не казнит ее, не бежит! Что ей
за дело до суда целого света!
На последнее полномочные сказали, что дадут знать о салюте
за день до своего приезда. Но адмирал решил, не дожидаясь ответа о том, примут ли они салют себе, салютовать своему флагу, как только наши катера отвалят от фрегата. То-то будет переполох у них! Все остальное будет по-прежнему, то есть суда расцветятся флагами, люди станут по реям и — так далее.
Неточные совпадения
Татьяна с ключницей простилась //
За воротами. Через
день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом
за книги принялася. // Сперва ей было не
до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся мир иной.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела
дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед
за болотными огнями, умели-таки добраться
до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?
На другой
день до того объелись гости, что Платонов уже не мог ехать верхом; жеребец был отправлен с конюхом Петуха. Они сели в коляску. Мордатый пес лениво пошел
за коляской: он тоже объелся.
Когда услышал Чичиков, от слова
до слова, все
дело и увидел, что из-за одного слова ты произошла такая история, он оторопел. Несколько минут смотрел пристально в глаза Тентетникова и заключил: «Да он просто круглый дурак!»
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль, хотя он Солона заткни
за пояс!» Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова
за то, что он сказал: «По мне, уж лучше пей, да
дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах, как в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и что
до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.