Неточные совпадения
—
Часа три как коляска дожидается, кучер
в станционной кухне спит…
— Потрудитесь обождать, приемные
часы до двух, они
в кабинете с посетительницей.
Николай Леопольдович опустился
в мягкое кресло, крытое темно-синим штофом, и взглянул на стоявшие на массивном пьедестале из черного дерева роскошные
часы.
В шестом
часу утра следующего дня карета с опущенными шторами отъехала от угла Софийки и Кузнецкого моста и проехав последний, Лубянку, Мясницкую, площадь Красных ворот, повернула за угол налево и остановилась у подъезда Северной гостиницы.
С подстриженными под гребенку, седыми как лунь волосами, всегда тщательно выбритый «по-актерски», одетый постоянно летом
в чесунчовую пару, а зимой
в черный драповый костюм, он с пяти
часов утра уже был на ногах, ведя таким образом совсем иную жизнь, нежеле знакомая уже нам супруга его, княгиня Зинаида Павловна, и не изменял своих привычек ни для каких гостей, которыми дом Шестовых, кстати сказать, был всегда переполнен.
Княгиня вставала
в два
часа дня и пила утренний чай
в голубой гостиной, муж же
в это время уже обедал.
Одиннадцатилетний князек Владимир, зимой учившийся
в Москве (князь и княгиня безвыездно жили
в усадьбе, причем последняя, и то
в последние годы, изредка выезжала
в губернский город и еще реже
в Москву), а летом отданный на попечение дядьки и приглашаемого студента, завтракал
в два
часа, обедал со всеми и не ужинал, так как
в одиннадцать
часов ложился спать.
— Я, собственно говоря,
в это время обедаю, а когда вы будете обедать, то я уже ужинаю, потому
в восемь
часов вместе с курами ложусь спать… За то встаю
в пять
часов утра, а иногда и раньше.
В деревне так и следует, а вот моя любезная супруга… вы, кажется, с ней знакомы? — вопросительно взглянул князь на Николая Леопольдовича.
— Так вот с ее сиятельство, — продолжал князь, делая ударение на титуле, — теперь, т. е.
в два
часа, только что изволит оканчивать свой утренний туалет, а потом пить свой утренний чай, понятно, что обед ее совпадает с моим ужином, а ужинает она тогда, когда я уже третий сон вижу.
Вынув из чемодана необходимое платье, белье и привезенные фотографии, Николай Леопольдович запер его и приказал вернувшемуся с водой лакею перенести
в спальню. Когда все это было исполнено, он, совершив свой туалет, взглянул на
часы.
— Папа, тебе пора спать, ты и так дурно себя весь день чувствовал… — сказала княжна Лида, взглянув на висевшие
в столовой
часы, показывавшие одиннадцать — время,
в которое князь Дмитрий Павлович обыкновенно ложился спать.
В доме князя Дмитрия не ужинали никогда.
В пятом
часу утра Кругликов подвез Гиршфельда к подъезду гостиницы «Гранд-Отель».
С тяжелой головой, после бессонной и бурно проведенной ночи, около двух
часов дня проснулся
в гостинице Николай Леопольдович.
Известие же о переселении
в лучшие миры человека, которого мы за несколько
часов видели живым, надеющимся, не думающим о скорой разлуке с близкими, не помышляющим о том, что минуты его сочтены, что смерть, грозная, неизбежная, стоит буквально за его спиною — потрясающе.
Нарочный, посланный
в Шестово с известием о смерти князя Дмитрия Павловича, прибыл туда,
в виду невозможной проселочной дороги только
в десятом
часу вечера.
— Отворять без надлежащей власти неудобно. Мы не знаем, что встретим
в кабинете. Что же касается до помощи, то если это продолжается со вчерашнего, вечера, то какой-нибудь
час не составит разницы — становая квартира
в пяти верстах… — отвечал Гиршфельд.
Вынос тела состоялся
в десять
часов утра.
Гиршфельд не ограничился одной своей квартирой и нанял другое помещение на бойкой торговой улице, где завел контору и принимал
в известные
часы. Обстановка конторы также была роскошна. Кроме того, как повествовали некоторые московские всезнайки. Николай Леопольдович был настоящим владельцем скромного Кабинета справок и совещаний, существовавшего
в Москве под фирмою отставного полковника Андрея Матвеевича Вурцеля, большого пройдохи, служившего когда-то
в штате московской полиции.
Иван Павлович пробовал было серьезно говорить с Шатовым, но к ужасу своему увидал, что он, все более и более отуманенный не по дням, а по
часам растущей
в нем страстью к княжне Маргарите, не видит бездны,
в которую падает и с трусостью человека, чующего за собою какую-то вину, боится, не хочет или даже не может прямо и честно взглянуть на вещи.
Княжна Маргарита вышла
в гостиную. Иван Павлович, просидев еще около
часа, начал прощаться, сославшись на вечерние занятия. Княжна Лида, нервно крепко пожала ему руку. Он почувствовал, что ее рука горит, как
в огне. У него потемнело
в глазах, и он опомнился лишь прокатившись по морозному воздуху, подъезжая к дому.
Вдруг,
в четыре
часа ночи,
в передней раздался сильный властный звонок.
Не прошло и четверти
часа, как он уже мчался по направлению к Пречистенке и сидя
в санях сильно жестикулировал и все что-то бормотал. Удивленный кучер даже несколько раз обернулся и подозрительно посмотрел на разговаривающего с самим собою барина. Он видел его
в таком состоянии
в первый раз. Выскочив из саней у подъезда дома, где жили Шестовы, он сильно дернул за звонок
в половину княгини. — Дома? — спросил он отворившего ему лакея.
До начала адвокатского приема оставался еще слишком
час, и Николай Леопольдович, приказав подать себе и явившемуся гостю чаю, велел позвать ее
в спальню, а сам продолжал лениво потягиваться
в своей роскошной постеле, Через несколько минут
в дверях спальни появилась робко ступавшая по мягкому ковру своей бархатной походкой фигура Николая Ильича.
Однажды он сидел
в своем кабинете и ожидал приближения
часа, назначенного для свидания с княжной Маргаритой.
Он что-то обдумывал. Наконец, положив ключ
в карман, он несколько раз прошелся по комнате и взглянул на
часы.
Поезд, на котором прибыла княгиня Шестова
в Т., приходит
в одиннадцатом
часу вечера. На платформе ее встретила Маргарита Дмитриевна, приехавшая на вокзал
в губернаторской коляске. Через десять минут они уже были у подъезда гостиницы «Гранд Отель». Княжна велела кучеру ее дожидаться.
— Разбудите меня завтра
в девять
часов! — отдала она ему последнее приказание.
Был двенадцатый
час ночи,
в гостинице царила мертвая тишина.
Возвратившись
в губернаторский дом, она приказала прислуживавшей ей горничной разбудить ее на другой день
в семь
часов и велеть к этому времени запрячь пролетку.
На другой день по прибытии княгини Шестовой
в Т. рано утром
в конторе гостиницы «Гранд Отель» была получена на ее имя телеграмма из Москвы, Лакей, призванный
в контору для вручения ее по принадлежности, вспомнил, что ее сиятельство приказала ему накануне разбудить ее
в девять
часов, и несмотря на то, что был девятый
час в начале, полагая, что приезжая ждала именно эту телеграмму, отправился стучаться
в дверь первого номера.
Был одиннадцатый
час утра. Солнце ярко светило с безоблачного неба, отражавшегося
в гладкой поверхности чудного озера, на берегу которого стоял монастырь. Свежая травка и листва деревьев блестели как-то особенно ярко.
В маленькой ближайшей роще, по направлению к которой шла княжна, пели пташки.
Он посмотрел на
часы. Было без четверти одиннадцать. Не упустив из ее рассказа, что княгиня приказала разбудить себя
в девять
часов, он был уверен, что следствие уже началось.
Прошел
час, другой.
В коридоре медленно, размеренно однообразным шагом прогуливался взад и вперед часовой, изредка апатично, по привычке, заглядывая через маленькое круглое отверстие
в камеру арестантки.
Поезд Екатеринбурго-Тюменской железной дороги прибыл к конечному пункту своего движения —
в Тюмень. Это было
в последних числах июля 188* года,
в семь
часов утра по местному времени. День был воскресный.
Довольно красивое здание вокзала всегда представляет пустыню: нет обычного на железнодорожных станциях движения, не видно встречающих, сторожа, носильщики и лакеи при буфете апатично двигаются по платформе и вокзалу даже при приближении пассажирского поезда, прибывающего, впрочем, всего один раз
в сутки,
в ранний
час утра.
Выпив наскоро стакан кофе и получив от лакея сведение, что пароход отходит
в Томск
в три
часа ночи, он приказал ему получить его багаж и нанять извозчика
в ближайшую к пароходной пристани гостиницу.
После обеда он пошел погулять по городу, а вернувшись, лег и стал читать.
В десять
часов вечера он поехал на пароход.
Погуляв на палубе, они спустились вниз, вошли
в рубку, куда и приказали дать себе чаю, Китманов оказался человеком побывавшим всюду, как
в Западной, так и
в Восточной Сибири, и рассказы его заинтересовали Шатова. Незаметно за беседою пронеслись
часы. На пароход стали собираться пассажиры, хотя не особенно
в большом количестве. Наступила ночь.
В громадном, роскошном доме князей Гариных, на набережной реки Фонтанки, царила какая-то тягостная атмосфера. Несмотря на то, что это был разгар сезона 187* года, солидному швейцару, видимо из заслуженных гвардейцев, с достоинством носившему княжескую ливрею и треуголку, привычно и величественно опиравшемуся на булаву, с блестевшим, как золото, медным шаром, — было отдано строгое приказание: никого не принимать. Было воскресенье, четвертый
час дня — визитные
часы петербургского большого света.
Он понимал, что не выражение искренней дружбы и участия, не желание свидания, а одно праздное любопытство служило причиной такого необычайного наплыва визитеров
в приемные
часы в княжеском доме.
До второго
часа дня чугунные золоченые ворота княжеского дома были отворены настежь, и лишь когда изящная карета английской работы с опущенным с обоих сторон шторами, запряженная парой серых
в яблоках, кровных рысаков, въехала
в замощенный гранитом двор, ворота медленно затворились. Это приехала старая княгиня Зоя Александровна от обедни, которую она слушала
в соборе Смольного монастыря, где не рисковала встретиться со своими, — как она называла лиц, принадлежащих к ее кругу.
Князь лежал без сознания, и лишь перед третьим ударом он на несколько
часов пришел
в себя и пожелал видеть брата и невестку.
—
В назначенный день и
час, — начала она снова ровным голосом, — и на назначенный вокзал будет доставлено и передано тысячу сто рублей; сто на дорогу…
Он как-то весь съежился, его охватывала нервная дрожь при одной мысли, что близок тот день, когда он будет обязан выносить, быть может, несколько
часов ее присутствие, смотреть ей
в глаза, и лгать под презрительным, уничтожающим взглядом страшных глаз.
Пристав удалился
в заседание. Прошел томительный
час.
На другой день
в девять
часов утра Николай Ильич подходил своей плавной походкой к роскошному небольшому домику-особняку, изящной архитектуры, с лепными художественными украшениями по фасаду, зеркальными окнами
в одно стекло и шикарным подъездом. Дом этот находился на одной из улиц, выходящих на Арбатскую площадь, и принадлежал присяжному поверенному Николаю Леопольдовичу Гиршфельду. Смело нажал Петухов пуговку электрического звонка, и по лицу его разлилсь даже довольная улыбка от этой смелости.
— Завтрашний день
в этот же
час вы получите ее полностью здесь.
Спустя месяц-два по выходу
в свет новой газеты, Николай Ильич был вызван для объяснений по поводу помещенной
в ней заметки, к одному власть имущему московскому сановнику. С душевным трепетом прибыл он, трусливый по природе,
в назначенный
час в дом особы. Продрожав несколько времени
в приемной, он был приглашен
в кабинет.
Каждый звонок, раздававшийся
в роскошном доме Гиршфельда
в приемные и не приемные
часы, бросал
в жар и холод несчастного владельца этого роскошного палаццо.
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит
час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья
в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной
в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, //
В очках,
в изорванном кафтане, // С чулком
в руке, седой калмык. // Встречает их
в гостиной крик // Княжны, простертой на диване. // Старушки с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я
час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Она любила на балконе // Предупреждать зари восход, // Когда на бледном небосклоне // Звезд исчезает хоровод, // И тихо край земли светлеет, // И, вестник утра, ветер веет, // И всходит постепенно день. // Зимой, когда ночная тень // Полмиром доле обладает, // И доле
в праздной тишине, // При отуманенной луне, // Восток ленивый почивает, //
В привычный
час пробуждена // Вставала при свечах она.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог
час: // А я
в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…