Неточные совпадения
Кровь бросилась ему
в лицо — он невольным движением отодвинулся
в глубину ложи.
Ее обольстительная, чисто плотская красота волновала ему
кровь,
в виски стучало. Он заметил произведенное им на нее впечатление, особенно коща он высказал свой взгляд на идеалы — он видел, что она всецело согласилась с ним, он ее понял. Слабая струна души ее была так быстро и так неожиданно найдена, надо только суметь сыграть на ней и княжна его.
Карнеев положительно растерялся. Слово «люблю», хотя и сказанное
в наивном детском смысле, сразу перевернуло все его мысли.
Кровь бросилась к нему
в голову. Он был на волосок от признания, но опомнился и сдержался.
Вдруг с парохода раздался выстрел. Все бросились туда и вбежали на палубу. Антон Михайлович был уже мертв и лежал навзничь.
В правом виске зияла огнестрельная рана, весь пол около него был залит
кровью, невдалеке валялся револьвер большого калибра. Дали знать
в город.
— Ни слова более! Не забывайте, что
в моих жилах течет такая же княжеская
кровь, как и
в жилах ваших детей. Вы и я хорошо знаем это.
Гостиная была пуста. Александрита остановилась у той самой двери,
в которую полторы недели тому назад вошла вместе с князем Виктором. При одном воспоминании об этом вея
кровь бросилась ей
в голову и на глазах выступили злобные слезы. Она сбросила их энергичным движением век и устремила полный непримиримой ненависти взгляд на портьеру, закрывавшую дверь
в комнате княгини. Прошло около получка. Наконец портьера зашевелилась, поднялась, и
в гостиной, шурша шелковым платьем, появилась Зоя Александровна.
— Теперь я спокоен, — ораторствовал Гиршфельд: — земное правосудие совершилось — преступница достойно наказана, и
кровь праведницы, вопиявшая к нему, отомщена. Княжна примирилась с законом, но не с Богом. Преступницы нет, — есть осужденная, но грешница осталась!.. Ее ждет еще кара там!.. Я глубоко убежден
в этом…
—
Кровь, батюшка! Ничего не поделаешь!.. — объяснял он знакомым неудачную карьеру сына. Весь
в меня… Против
крови, как против рода, нечего прати…
Двенадцатилетняя дочка Петухова, Марфушка, была прехорошенькая девочка и успешно училась
в гимназии: «литературная»
кровь, видимо,
в ней не говорила.
Николай Леопольдович молчал, до
крови закусив нижнюю губу. Подозрения, что Петухов затевает против него что-то недоброе, разрасталось
в его душе. С тех лор, как он попал
в первую петлю им самим сплетенных тенет и был всецело
в руках Александры Яковлевны Гариновой, он с какой-то болезненной боязливостью стал относиться ко всем, кто знал его близко при жизни Зинаиды Павловны.
Вся
кровь бросилась ему
в голову при упоминании Петуховым Т.
Она вспомнила часы любви, проведенные с ним, и
кровь бросилась ей
в голову.
Прошло около месяца, а Виктор Гарин почему-то никак не мог отделаться от так поразившего его рокового совпадения имени и отчества восхитившей его друга московской актрисы и предмета любви его ранней молодости. Нет, нет, да и приходило ему на память это совпадение.
Кровь бросалась ему
в голову.
Вся
кровь бросилась
в лицо Николая Леопольдовича. Он не устоял на ногах и бессильно опустился на первый попавшийся стул. Николка Петухов! Это питейное отродье, этот недавний оборванец — репортеришка, бывший у него на посылках, смеет не только не являться на его приглашение, но даже назначать почти аудиенцию через своего секретаря. Это было уже оскорбление. Гиршфельд низко, низко склонил свою голову.
Княгиня Зоя, между тем, не спала. Предстоящее унижение перед Александриной леденило ей
кровь и лишь восставшее
в ее памяти виденное сегодня утром лицо бесповоротно решившегося на самоубийство сына придавало ей силы.
Время шло. Стоявшие на громадной тумбе из черного мрамора великолепные бронзовые часы показывали уже пять минут третьего. Александра Яковлевна не отходила от зеркал, впиваясь
в них взглядом. Вот несколько карет проехало мимо, у подъезда же остановились извозничьи сани и из них вышла высокая барыня с лицом, закрытым густою черною вуалью. Извозчик медленно отъехал. Отчасти по фигуре, но скорее инстинктивно, она узнала
в подъехавшей княгиню. Вся
кровь бросилась ей
в голову — она быстро ушла к себе
в будуар.
— Вот, ваше сиятельство, как переменяются на сцене жизни роли… Несколько лет тому назад я на коленях вместе с вашим сыном умоляла вас о согласии на наш брак… Я была тогда, хотя и опозоренная князем Виктором, но еще совершенно молодая, наивная и неиспорченная женщина, почти ребенок,
в моих жилах текла и тогда, как течет и теперь, такая же княжеская
кровь, как и
в ваших детях, но вы не только не изъявили этого согласия, но выгнали меня со двора, как ненужную собачонку.
Раздался выстрел. Сбежавшаяся прислуга застала князя уже мертвым. Он лежал на кровати. Огнестрельная рана зияла
в правом виске. Алая
кровь обагрила белоснежные, батистовые наволочки подушек и лежавший у постели белый ангорский ковер. Правая рука спустилась с кровати. Револьвер большого калибра валялся на ковре. На лице князя застыла улыбка какого-то блаженного довольства.
Мысль о возможности ареста, хотя он и гнал ее от себя, гвоздем сидела
в его голове. Он поэтому-то принимал меры и оставил
в доме только пять тысяч на расходы. С приближением дня явки к следователю возбужденное состояние Гиршфельда дошло до maximum'a. Ему стыдно было сознаться даже себе: он трусил. Еврейская
кровь сказывалась.
С диким наслаждением останавливается он на той унизительной роли, которую играл столько лет перед этой женщиной — бывшей камеристкой княжны Шестовой. Медленно анализирует развитие к ней
в его сердце чисто животной страсти с момента появления ее
в доме покойной княгини. Ему кажется, что и теперь еще ее пленительный образ волнует ему
кровь, мутит его воображение. Таковы результаты неудовлетворенного желания его похотливого сердца.
Рядом с ней, худой, как скелет, с зияющей раной
в правом виске, забрызганный
кровью, медленно движется Антон Михайлович Шатов, и тоже глядит на него и глядит
в упор.
Неточные совпадения
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье //
В моей душе,
в моей
крови! // С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем //
В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Мне памятно другое время! //
В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую
в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло
в увядшем сердце
кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Бывало, писывала
кровью // Она
в альбомы нежных дев, // Звала Полиною Прасковью // И говорила нараспев, // Корсет носила очень узкий, // И русский Н, как N французский, // Произносить умела
в нос; // Но скоро всё перевелось; // Корсет, альбом, княжну Алину, // Стишков чувствительных тетрадь // Она забыла; стала звать // Акулькой прежнюю Селину // И обновила наконец // На вате шлафор и чепец.
Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь // И славы сладкое мученье //
В нем рано волновали
кровь. // Он с лирой странствовал на свете; // Под небом Шиллера и Гете // Их поэтическим огнем // Душа воспламенилась
в нем; // И муз возвышенных искусства, // Счастливец, он не постыдил: // Он
в песнях гордо сохранил // Всегда возвышенные чувства, // Порывы девственной мечты // И прелесть важной простоты.
Враги! Давно ли друг от друга // Их жажда
крови отвела? // Давно ль они часы досуга, // Трапезу, мысли и дела // Делили дружно? Ныне злобно, // Врагам наследственным подобно, // Как
в страшном, непонятном сне, // Они друг другу
в тишине // Готовят гибель хладнокровно… // Не засмеяться ль им, пока // Не обагрилась их рука, // Не разойтиться ль полюбовно?.. // Но дико светская вражда // Боится ложного стыда.