Неточные совпадения
Ею до сих пор он
был чрезвичайно доволен. Он чувствовал, что она
была вся в его руках, что она на самом деле отдалась ему беззаветно и бесповоротно, что она полюбила его со всею страстью молодого, нетронутого организма. Он глубоко верил только в такое плотское
чувство и оно служило, по его мнению, верным залогом, что она не
будет в будущем перечить его планам и не выдаст, если попадется.
«Она боялась помешать мне и себе работать, сделаться полезными человечеству. Она испугалась мысли, чтобы время восторгов взаимной любви не стало для нас второй Капуей. Она принесла,
быть может, свое личное
чувство, возможность своего личного счастья на алтарь общего дела».
Новые встречи, новые люди успели на время заглушить в ней зародившееся к нему
чувство, но он уверен, что оно еще тлеет под пеплом и
будет время, когда оно разгорится, если не в пожар (он этого не хотел, он даже боялся этого), то в скромный приветливый костерок семейного счастья.
Поведение Шатова, исполненное чисто братских
чувств по отношению его к княжне Лиде, непоколебимая уверенность князя в высокой честности и чистоте взглядов его молодого друга делали то, что князь спокойно доверял ему свою дочь, и Шатов, к величайшему удовольствию влюбленной Лиды,
был постоянным и бессменным ее кавалером на прогулках и редких выездах.
— Друг моего жениха
будет и моим другом, я там много слышала от него о вас, что заранее вас полюбила! — с
чувством пожала молодая девушка руку представленного ей Карнеева.
Он с ужасом должен
был сознавать, что любит ее, что
чувство дружбы, что искренность ее отношений к нему начинают не удовлетворять его, что
чувство зависти к счастью его друга, — за которое он тотчас же жестоко осудил себя, — змеей против воли вползало в его душу.
«Тогда, несомненно, нежное
чувство любви в этой пошлой девчонке к изменившему ей на ее глазах человеку заменится презрением и даже ненавистью, и о свадьбе не
будет и речи».
— А то, что если бы княжна Маргарита Дмитриевна захотела, — а она, кажется, этого совсем не прочь, — то господин Шатов охотно бы уступил вас своему другу, не из
чувства дружбы к нему, а из
чувства любви к вашей сестре. Если же бы, к довершению всего, вы на это согласились, то счастливее человека, чем господин Карнеев, трудно
было бы и сыскать.
Она сама ценила в нем хорошего человека,
была довольна дружбой с ним, но еще более цены заслуживал в ее глазах этот человек с его затаенным, честным, горячим
чувством.
«Я напишу ему, что я предпринимаю путешествие по России, прошу его еще год остаться за границей и, желая испытать его и мои
чувства, требую, чтобы он в течении года не писал ко мне и не ждал моих писем. Так
будет лучше. Год много времени. Не видя меня и не переписываясь со мной,
быть может, и позабудет меня».
Ее привели в
чувство, и Сергей Павлович со строгим выражением лица стал ее допрашивать. Она открыла
было рот для ответов, но вдруг остановилась.
— Она девушка со странностями, но у нее прекрасное сердце; я говорю это не как мать, — я беспристрастна, — но она умеет различать людей, она оценит ваше к ней
чувство, о котором,
быть может, и не догадывается.
—
Чувство это не
было поддельно.
Он припал к ней горячим поцелуем. Она долго не отнимала ее. В ее сердце закралась
было жалость к этому гибнущему из-за нее юноше, но она переломила себя. Враждебное
чувство к роду Гариных с новой силой проснулось в побочной дочери князя Ивана.
Путилов, в самом деле, часто бывал у Гариных и по целым часам беседовал по душе с Софи, которая ему нравилась как терпеливая слушательница, высказывавшая по простоте своей души часто, сама не замечая того, весьма дельные мысли. Сергей Николаевич чувствовал к ней слабость говоруна — он
был им, несмотря на свою серьезность. Никакого другого
чувства он не испытывал к этой доброй, но некрасивой девушке.
И он не ошибается, да и это не могло бы
быть иначе, я как родной
был принят в дом его матери и из одного
чувства благодарности обязан
был бы перенести свои симпатии с покойной на ее единственного и любимого сына!
Всю дорогу от Комаровки до Петербурга Николай Леопольдович
был предупредительно любезен с Александром Алексеевичем и к концу пути успел положительно изгладить из его души неприязненное
чувство, тем более, что обещал ему дополнительное вознаграждение в более крупном, чем полученное им размере по окончании всех расчетов.
Он быстро вынул из кармана револьвер. На лице Зои Александровны выразился смертельный испуг, она побледнела и готова
была лишиться
чувств.
Неточные совпадения
Нет: рано
чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою
чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все
чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Он мог бы
чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни
чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.