Неточные совпадения
— Ну, подавай вам
Бог счастья и успеха, — обнял
его Константин Николаевич. — Вы не сердитесь?
Место это так было проклято
Богом и отдано
Им во власть «нечисти», что против нее были даже бессильны водруженные одним из потомков старого князя кресты.
Остальные двое были соседние помещики из небогатых: Василий Васильевич Бурбанов и Владимир Павлович Кругликов.
Они оба, но
их откровенному признанию, отдыхали в Шестове от семейного содома…
Их обоих
Бог наградил многочисленным потомством обоего пола. Владимир Павлович был, кроме того, страстным охотником и, как следует быть, вдохновенным лжецом.
— Учиться в такую жару, да
Бог с вами, Николай Леопольдович, вы и себя измучаете, да и мальчишку моего совсем замучаете. Ребенку надо летом на зиму здоровьем набираться, на солнышке печься, мускулы беганьем развивать, а
он его за книгу. Бросай, Володя, книжки под стол! Кати, брат, в сад, в поле!
— Так, так, и откуда это вы знаете? — удивился князь. — Вот, батюшка,
Бог послал мне учителя! Клад, а не учитель! Все знаете, специально все знаете, — повествовал Александр Павлович о Николае Леопольдовиче, конечно в
его отсутствии, приезжавшим гостям.
«Ого, — подумал
он. — Дело-то у этих голубчиков, кажется, уже на мази. Ну, да
Бог с
ними. Двухсот тысяч тебе, голубчик, в приданое не получить!»
— Видит
Бог, всего пять капель влил, разрази меня Господи, если вру. Не убивец я. Сколько лет служил
их сиятельству, да и вы, ваше высокоблагородие, меня, знаете. Зачем же напраслину на меня возводите?.
Если бы даже
он не ошибался.
Он прежде всего честный человек. О, дай
Бог, чтобы не ошибался.
— Успокойтесь, ради
Бога, о чем же вы плачете, все перемелется мука будет! — бессвязно заговорил
он.
Невозможность сперва открыть ей мое сердце и, наконец, смерть ее на моих руках показали мне, что это счастье не для меня, что
оно не суждено мне
Богом.
Сила воли, звучавшая в каждом слове этого приходящего к
Богу по воле
Бога человека, ручалась, что
он все перенесет, все преодолеет.
Они горячо благодарили
Бога, допустившего
их на старости лет видеть своего единственного сына на блестящей дороге и вполне обеспеченным.
Цвет лица и громадной лысины был сплошь темно-красноватый, что смягчало резкость этого же цвета на носу, указывавшем на нередкое поклонение
его владельца
богу Бахусу.
«Была бы честь предложена, а от убытка
Бог избавил!» — вспомнилась
ему поговорка.
— Пусть так, — продолжал
он, — дай
Бог, чтобы я ошибался, но в наших дорогих для меня отношениях я не желал бы и этого. Я не хочу, чтобы даже ошибочные мысли омрачали
их.
Несмотря на лечение двух городских врачей, приглашенных князем на помощь жившему в имении княжескому доктору, больная не перенесла пятнистого тифа и отдала
Богу душу, не благословив даже дочь и не открыв ей тайны ее рождения, так как в виду заразительности болезни Марьи Астафьевны, Шуру, по распоряжению князя, перевели на
его половину и не пускали к больной.
— Теперь я спокоен, — ораторствовал Гиршфельд: — земное правосудие совершилось — преступница достойно наказана, и кровь праведницы, вопиявшая к
нему, отомщена. Княжна примирилась с законом, но не с
Богом. Преступницы нет, — есть осужденная, но грешница осталась!.. Ее ждет еще кара там!.. Я глубоко убежден в этом…
Пристрастие к
богу Бахусу — характерная черта русских гениев — было развито в
нем довольно сильно.
— Дай
Бог! — прошептал
он, придавая себе взволнованный вид и вставая, чтобы проститься.
Раза по два в месяц являлся
он в Москву, подносил подарки, устраивал пикники, тратя на все это безумные куши,
Бог весть где и на каких условиях, добываемых
им денег, и сам своими собственными руками рыл ту пропасть, в которую мстительная женщина готовилась хладнокровно столкнуть
его.
Флегонт Никитич Сироткин, как будто бы дожидался только видеть своего сына в возможном для
него почетном положении, и недели через две после того, как Иван Флегонтович сделался адвокатом, а жена
его артисткой лучшего театра в Москве, слег в постель и отдал
Богу душу.
— Спасти
его может только
Бог! — сказала, между прочим, московская знаменитость.
Кроме надежды на силу молитвы этого видимо угодного
Богу человека, княгиня рассчитывала на силу
его убеждения, чтобы заставить ее мужа перед смертью простить опального сына.
— На сто тысяч — будет обеспечением моего гонорара на случай вашей смерти, ведь в животе и смерти
Бог волен, дорогой Василий Васильевич, — дружески потрепал
он его по плечу. — На пятьдесят же тысяч — будут служить, в том же случае, обеспечением вашей супруги.
— Спрячь подальше — это обеспечение мое и супруги Василия Васильевича, если с
ним что-нибудь случится, но да сохранит
его Бог… — торжественно закончил
он и обнял Луганского.
— Ради
Бога, на одну минуту, — остановила она
его уже на тротуаре.
«Что же мог, впрочем, поделать и Basile, — с отчаянием говорила она себе в последствии. — Не мог же
он запретить жить в Петербурге талантливой артистке Пальм-Швейцарской, женщине с громадным, хоть
Бог весть какими путями добытым состоянием».
— Не потому, — продолжал тот, как бы отвечая на эту мысль, — что я злорадствую
его несчастью, храни меня
Бог от возможности допустить себя до такого настроения даже относительно моего врага.
Бог видит мое сердце и знает, что я давным давно безусловно простил
ему все то, что
он сделал не лично мне, но близким мне людям — я говорю об Антоне и княжне Лиде.
— Тем лучше, значит под новым небом
он может сделаться хорошим человеком… Дай
ему Бог!
— Ради
бога, дайте мне пять рублей! — отвел
он в сторону Стефанию Павловну.
— Вот так подарил! За такой подарок по справедливости следует сказать: благодарю, не ожидал! Ну, да
Бог с
ним!
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм:
он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и
нем.
Здесь с
ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал
он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай
Бог душе
его спасенье, // А косточкам
его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; //
Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с
ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!