Неточные совпадения
Арифметика была коньком Алексея: учитель не мог уже следить за учеником. Он сам себе задавал такие большие числа для умножения, которых дьячок и выговорить не умел. Не умел их выговорить и ученик, но
это не мешало ему все
же их множить и тешиться, когда проверкою деления искомые были получены верно.
Это было его любимое препровождение времени.
По окончании курса он был сперва учителем математики в том
же шляхетском корпусе, но вскоре по вызову великого князя Павла Петровича, в числе лучших офицеров, был отправлен на службу в гатчинскую артиллерию, где Алексеем Андреевичем и сделан был первый шаг к быстрому возвышению. Вот как рассказывают об
этом, и, надо сказать, не без злорадства, современники будущего графа, либералы конца восемнадцатого века — водились они и тогда.
Дом
этот был в то время так
же известен в Петербурге, как и Зимний дворец.
Происходило ли
это под влиянием Елизаветы Андреевны, внушавшей сыну, как следует относиться к холопу, или
же самолюбивый, мальчик сам не мог простить Василию украденных у него последним, хотя и вынужденных со стороны матери, забот — неизвестно, но только даже когда Алексей Андреевич был выпущен из корпуса в офицеры и Василий был приставлен к нему в камердинеры, отношения какой-то затаенной враждебности со стороны молодого барина к ровеснику слуге нимало не изменились.
Хотел ли он под
этой маской кажущегося равнодушия скрыть охватившее его и далеко не улегшееся душевное волнение или
же после
этой бурной вспышки наступила так стремительно реакция — как знать?
«
Это будет бегством… трусостью… — стал стыдить он самого себя. — Будь что будет! Стану дожидаться хоть до утра, а увижу сегодня
же этого дуболома…» — мысленно рассуждал он и снова уселся на стул.
Граф Алексей Андреевич продолжал, между тем, задумчиво сидеть у письменного стола в своем мрачном кабинете. Тени сумерек ложились в нем гуще, нежели в зале, но граф, по-видимому, не замечал
этого, или
же ему нравился начинавший окружать его мрак, так гармонировавший с настроением его духа.
По странной случайности, все
эти три лица: граф в своем кабинете, Антон Антонович фон Зееман в опустевшей приемной и Степан Васильев в своей каморке думали в общих чертах об одном и том
же.
По рассказам тех
же стариков,
этот полуразвалившийся дом служил для ночлега бродяг и темных людей, от которых не были безопасны пешеходы в
этой пустынной, сравнительно, в то время местности.
Только первое время Николай Павлович отбывал свой визит к Хомутовым единственно по воле своего родителя, впоследствии
же к
этому присоединилось и собственное влечение — он стал засиживаться в коричневом домике Васильевского острова долее необходимого времени, чтобы изготовить своему отцу словесный рапорт о благоденствии его обитателей, и подолгу стал засматриваться на симпатичное личико Натальи Федоровны,
этого полуребенка-полудевушки.
В блестящее царствование Екатерины II, лично переписывавшейся с Вольтером, влияние французских энциклопедистов быстро отразилось на интеллигентной части русского общества и разрасталось под животворным покровительством с высоты трона; непродолжительное царствование Павла I, несмотря на строгие, почти жестокие меры, не могло вырвать с корнем «вольного духа», как выражались современники; с воцарением
же Александра I —
этого достойного внука своей великой бабки, —
этот корень дал новые и многочисленные ростки.
— Да к тому и вспомнила, что не нами
это началось, не нами и кончится… Молодежь-то, что мы, что они — все та
же.
— Ну,
это тоже надвое написано: та
же ли? — задумчиво вставил Хомутов.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому
же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
— Что
же тут и надумывать, съездить надо к его превосходительству, да все напрямик и отрапортовать, так и так, дескать, сынка вашего моя дочка, видимо, за сердце схватила, так какие будут по
этому поводу со стороны вашего превосходительства распоряжения, в атаку ли ему идти дозволите, или отступление прикажете протрубить, али
же какую другую ему диверсию назначите… — шутливо произнес Хомутов.
Спальня
эта была довольно большой комнатой, помещавшейся в глубине дома, невдалеке от спальни отца и матери, с двумя окнами, выходившими в сад, завешанными белыми шторами. Сальная свеча, стоявшая на комоде, полуосвещала ее, оставляя темными углы. Обставлена она была массивною мебелью в белоснежных чехлах, такая
же белоснежная кровать стояла у одной из стен, небольшой письменный стол и этажерка с книгами и разными безделушками — подарками баловника-отца, довершали ее убранство.
— От кого
же ему узнать
это? — с испугом спросила Катя.
Она мысленно снова шаг за шагом во всех деталях стала припоминать его взгляды, слова, даже жесты, и порой ей казалось, что все
это весьма обыкновенно, ничего не доказывает, порой
же во всем
этом она видела ясно и непреложно его любовь к ней.
А между тем, ей предстоит отказаться от
этой любви. Она не смеет, она не должна любить его. Его любит другая, и
эта другая — ее подруга, которой она
же обещала помочь. Она обязана говорить с ним и говорить не за себя, а за другую, за Катю…
«Он должен отказаться от
этой любви, ведь я
же отказываюсь от своей, чтобы спасти Катю. Он тоже должен спасти ее, хотя бы во имя любви ко… мне».
— Э, батюшка, и на престоле цари — те
же люди, от сетей дьявола и они подчас ограждены не бывают, а
этот Аракчей-то… одно слово «бес, лести преданный», — желчно выражал свое мнение Зарудин.
— Ничего тут нет странного, — раздражался Павел Кириллович, — вы
этого дуболома-то нашего не знаете, ведь
это сатана во плоти, Вельзевул… самому, кажись, Архангелу туману в глаза напустит… Что
же тут странного.
Читатель, конечно, понимает, что под сиятельным графом он подразумевал Аракчеева; что
же касается выражения «за реку», то под
этим термином подразумевалась Петропавловская крепость, куда зачастую, как, по крайней мере, уверяли враги графа, Алексей Андреевич отправлял тех или других провинившихся перед ним офицеров.
Затем Аракчеев уехал, приказав на станции не говорить капитану, с кем он беседовал; с последним
же он простился по-приятельски, посоветовал, чтобы он, по приезде в Петербург, шел прямо к графу Аракчееву, которого уже он предупредит об
этом через своего хорошего знакомого, графского камердинера, и постарается замолвить через того
же камердинера в пользу его перед графом словцо.
—
Это как
же так, расскажи! — растерянно произнес не ожидавший такого оборота дела Зарудин.
Собравшиеся в кабинете, как мы уже сказали, оживленно беседовали. Темой
этой беседы, даже на половине Николая Павловича, что случалось очень редко, служил тот
же граф Алексей Андреевич Аракчеев.
— Правда, правда, — ухватился за
эту мысль старик Зарудин, хотя и беспокоившийся за Костылева, но все
же недовольный в душе, что его предсказания не сбылись. — Ведь
это он может сделать, как пить дать, а бедняга так рад, что ног под собою не чувствует.
— Позволь, какой
же это ребенок, когда ты говоришь, что ей восемнадцать лет… значит, совсем невеста.
— Дай Бог. Насилие над совестью ближнего по моему мнению позорнейшее из преступлений! Что
же касается до того, что она не имеет понятия о земной любви, то в
этом ты ошибаешься и доказательство тому лежит в моем кармане.
— Где
же она…
эта записка?.. Может, она и не ко мне? — пробормотал Зарудин, нетерпеливо перебивая приятеля.
— Послушай, Николай,
это еще что, ведь так мы с тобой, пожалуй, и всерьез поссоримся. «Может, не ко мне», так к кому
же, не ко мне ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит…
Это похоже на клевету и совсем не вяжется с твоими восторженными о ней отзывами… да и не скрою, брат, — не красиво…
Он сознавал, что не мог извинить ей, подобно Кудрину,
этого первого дебюта на сцене заурядного житейского романа; для Андрея Павловича она была просто милая девушка невеста, будущая хорошая жена, для него
же она была божество, луч света, рассекавший окружающий его мрак.
— Каким
же образом он начал
этот разговор с вами, батюшка? — упавшим голосом спросил он отца.
Лютер, так тот, кажется, сказал, что кто рано встал и рано женился, никогда о том не пожалеет, я немцев не люблю, а все
же это умно сказано…
— Да ведь я
же этого не говорил!
«Объяснить ему, что происходит в моем сердце, но он не поймет; ведь и делает
же он выводы…» — неслось в
это время в голове Николая Павловича.
— Кто
же эта она? Или мне надо догадаться? Разрешить
эту шараду? — ядовито спросил он.
— Нет, зачем
же догадываться… Я скажу…
Это Катя Бахметьева… — совершенно просто ответила она.
— Но, во-первых, в основе
этого подозрения лежала твоя безумная к ней любовь,
это была просто ревность к идеалу, которым, ты полагал, она перестала быть, а во-вторых, что касается вопроса, стоишь ли ты ее, то
это уже исключительно ее дело. Если
же ты хочешь слышать мое мнение, пожалуй, скажу тебе откровенно, что действительно не стоишь.
— Ты прав, ты совершенно прав, — даже привскочил с кресла Зарудин и, схватив руку Кудрина, стал крепко жать ее. — Я из более продолжительного знакомства с нею вынес такое
же впечатление —
это положительно ангел во плоти.
«А что, если отец говорит правду, если она и не думает разделять его любовь… Что
же такое, в самом деле, что она смутилась, почти лишилась чувств при его неожиданном признании. Может, потому-то она и ходатайствовала за другую, что совершенно равнодушна к нему, а он приписал
это самоотвержению ее благородного сердца», — замелькали в его голове отрывочные мысли.
Пошла позавчера к своей подруге Кате Бахметьевой здоровехонька, а вернулась бледная, скучная, в ночь
же жар сделался, мечется, бредит, все про
эту Катю, да про вашего сына Николая Павловича…
Она понимала, что борьба
эта будет трудной, но все
же надеялась не остаться побежденной.
— Я не шучу, а чует мое стариковское сердце, заметил я, что сильно за последнее время изменился ко мне его превосходительство Федор Николаевич. Приготовить-то надо тебя к
этому, не молчать
же мне, да сразу обухом тебя по голове и ляпнуть…
Когда
же эта искра потухла, когда предположение о том, что любимая девушка сделается женою другого, стало совершившимся фактом, Зарудин понял, чем в его жизни была Наталья Федоровна Хомутова, и какая пустота образовалась вокруг него с исчезновением хотя отдаленной, гадательной, почти призрачной возможности назвать ее своею.
А теперь? Если она теперь присылкой
этого билета так безжалостно глумится над известным ей его чувством, значит, она никогда не любила его, значит, она довольна сделанной ею блестящей партией, значит, она такая
же… как и все!
Николай Павлович даже как-то гадливо махнул рукой при
этой мгновенно появившейся в его голове мысли… и тотчас
же сам остановил себя.
«Он не прав, он ее идеализирует! — мысленно возражает он самому себе. — Доказательство
этого, роковой билет, присланный, несомненно, ею, так как не граф
же Аракчеев пришлет приглашение на свадьбу сыну своего врага, лежит перед ним на письменном столе… Значит, прав он, Зарудин, а не Кудрин».
—
Эту, брат, песню я от тебя слыхал не раз и меня ты ею не удивишь, что ты там ни говори, я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему с шалою, но все
же целой головой. Быть может, я продолжаю еще твердо надеяться, что
эта твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и вернет тебя в твое нормальное состояние.
— А чем
же это не разумно? Разумно все то, что существует. Положения
же, при которых человеку не остается ничего, кроме пули, несомненно существуют, следовательно, и выход
этот вполне разумен, — горячо возразил Зарудин.