Неточные совпадения
— Не могу
знать… Я к нему было подошел, по-родственному с ним обошелся, а он мне
руки не подал, вытянулся в струнку и отрапортовал: «К его сиятельству по личному, не служебному делу!»
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. —
Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из
рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
Словно выточенная из мрамора нога покоилась на его
руке, он с восторгом любовался ее восхитительною формою, тонкие пальцы с розовыми ногтями, казалось, не только не
знали, но и не могли
знать никаких мозолей.
Я, матушка, побольше тебя в Бога верю и, кажись, взыскан за это Его святою милостью, да и Евангелие тоже не раз читывал,
знаю, что вера без дел мертва есть, только несчастье от лени и лодырничества тоже отличать могу, а твоих несчастных пороть надо да приговаривать: работай, работай — все несчастье их как
рукой снимет.
Не
знала Наталья Федоровна, что своею откровенностью давала страшное орудие в
руки своей вероломной подруги.
— А то какая же, разве не
знаешь!.. Раба, до гроба раба твоя, хочешь — со щами ешь, хошь — с маслом пахтай… ни слова не скажу, все снесу безропотно и ласку, и побои от
руки твоей, родимый мой.
— Вижу, матушка, ваше сиятельство, что нет в вас ни на столько хитрости, — Минкина показала на кончик мизинца своей правой
руки. — Хорошо, значит, я сделала, что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока люди обо мне вам ни весть чего наговорить не успели… Все равно, не нынче-завтра
узнали бы вы, кто здесь до вас восемь лет царил да властвовал, кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и по всей Россее называют графинею…
Больной с немою укоризною посмотрел на них, возвел глаза к небу, как бы давая тем
знать, где искать им утешение в их утрате, или же давая понять, куда лежит его путь, затем набожно сложил
руки крестообразно на груди, вытянулся и закрыл глаза.
Ты
знала, на что шла, сходясь со мной, смерть матери входила в наши расчеты, она умирает вовремя, иначе она связала бы наши
руки.
С ней вдруг сделался сильный истерический припадок. Она хохотала, прерывая хохот рыданиями, и упала на
руки Василия, который бережно опустил ее на траву, сам не
зная что делать.
— Не могим
знать… Да вот, Петр Федорович и сами идут… — указал подстароста
рукой на приближавшегося мужчину, одетого в летнюю фризовую шинель и белую фуражку.
— Благодарю тебя, — сказал он, с жаром пожав
руку Петра Дмитриевича, — я вижу, что ты искренне желаешь мне добра, я
знаю, что твои слова не пустые фразы. От всей души верю в их правду и искренность, но не могу следовать твоим советам.
«Не
знает ли чего она? — подумал он. — Она должна бы, кажется,
знать; ведь я вырос на ее
руках».
Михаил Андреевич не счел нужным рекомендоваться Фотяю, державшему в левой
руке письмо графа Аракчеева. По этому письму он уже
знал, кто стоял перед ним.
Великий князь спросил полковника,
знает ли он содержание пакета. Барон Фридерикс отвечал, что совсем не
знает его, но что имеет приказание передать письмо в его
руки в случае, если императора еще нет в Петербурге; он присовокупил, что такая же депеша послана в Варшаву.
Подпоручик Яков Иванович Ростовцев, открывший, как мы
знаем, великому князю Николаю Павловичу существование готового вспыхнуть заговора, был совершенно чужд ему и не
знал ни его целей, ни разветвлений: он угадал только, что заговор этот давно существовал и что обстоятельства давали ему в
руки опасное оружие против императорского правительства. Он
узнал также по счастливому случаю имена главных заговорщиков.
— Мы
знаем, государь, что происходит в городе; но мы старые раненые воины и покуда живы, вас не коснется
рука изменников! — припоминает Василий Васильевич слова этих доблестных сынов отечества.
— Ничего… у меня изжога… не
знаю с чего… — ответила та, закрыв лицо
руками.
— Кровожадные злодеи! — сказал им государь. — Еще не успели умыть
рук ваших от невинной крови и дерзаете предстать ко мне.
Знаю все ваши дерзкие замыслы. Кого вы убили? Начальников, Богом и мною поставленных!..
— Понимать-то можешь что-нибудь али еще нет? На вот, прочти, полюбуйся. — И, взяв со стола записку, она подала ее мне, а сама стала передо мной в ожидании. Я сейчас
узнал руку Версилова, было всего несколько строк: это была записка к Катерине Николавне. Я вздрогнул, и понимание мгновенно воротилось ко мне во всей силе. Вот содержание этой ужасной, безобразной, нелепой, разбойнической записки, слово в слово:
Неточные совпадения
Татьяна, милая Татьяна! // С тобой теперь я слезы лью; // Ты в
руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни
узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я…
знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою
рукой.
Я
знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А он не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою
рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел не вотще; // Но,
знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.
В три-четыре недели он уже так набил
руку в таможенном деле, что
знал решительно все: даже не весил, не мерил, а по фактуре
узнавал, сколько в какой штуке аршин сукна или иной материи; взявши в
руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов.