Неточные совпадения
По окончании курса он был сперва учителем математики в
том же шляхетском корпусе, но вскоре по вызову великого князя Павла Петровича, в числе лучших офицеров, был отправлен на службу в гатчинскую артиллерию, где Алексеем Андреевичем и сделан был первый шаг к быстрому возвышению. Вот как рассказывают об этом, и, надо
сказать, не без злорадства, современники будущего графа, либералы конца восемнадцатого века — водились они и тогда.
Затем, в описываемую уже нами эпоху при Александре I, архитектор Модьи представил свои предположения об устройстве города на Васильевском острове и Петербургской стороне; на этот проект государь
сказал: «Проект ваш был проектом Петра Великого, он хотел сделать из Васильевского острова вторую Венецию, но, к несчастью, должен был прекратить работы, ибо
те, коим поручено было исполнение его мысли, не поняли его: вместо каналов они сделали рвы, кои до сих пор существуют».
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери
сказать», — передразнил он жену. — Ни
то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
«И с чего это с ней так вдруг? — пронеслось в голове Натальи Федоровны. — Ходили мы с ней обнявшись по комнате, о
том, о сем разговаривали, заговорили о Николае Павловиче,
сказала я, что он, по-моему, умный человек, и вдруг… схватила она меня что есть силы за плечи, усадила на стул, упала предо мною на колени и ни с
того, ни с сего зарыдала…»
— Не может быть, — вдруг заявил он, — резоны он мне представил, почему относительно меня такой «казус» вышел: однофамилец и даже соименник со мной есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях и тоже капитан, и сам я слышал о нем, да и его сиятельство подтвердил, такой,
скажу вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него меня его сиятельство считали, а
того, действительно, не токмо к наградам представить, повесить мало…
Собравшиеся в кабинете, как мы уже
сказали, оживленно беседовали.
Темой этой беседы, даже на половине Николая Павловича, что случалось очень редко, служил
тот же граф Алексей Андреевич Аракчеев.
Лютер, так
тот, кажется,
сказал, что кто рано встал и рано женился, никогда о
том не пожалеет, я немцев не люблю, а все же это умно сказано…
«Не
то, не
то, совсем не
то я говорю, надо
сказать прямо, легче, скорее!» — проносилось в ее голове.
— Так вы меня удостоили вашего свидания лишь для
того, чтобы повторить этот разговор? — тоном ледяной любезности спросил он, прождав несколько минут, не
скажет ли она чего-нибудь еще.
— Если бы она, эта особа, — прервал он ее, подчеркнув последние слова, — решилась, как вы теперь,
сказать мне это,
то один подобный шаг вынудил бы меня отказать ей в уважении, а следовательно, и во взаимности…
Те страдания, которые она невольно причинит своей подруге,
сказав правду, — а что может
сказать она, кроме правды, — отзывались с болью в ее сердце.
— Повторяю, напрасно. Если я заплакала,
то заплакала только о тебе. О себе мне плакать нечего, да и притворяться нечего, последнего, впрочем, я слава Богу, и не умею. Я третьего дня еще
сказала тебе, что не люблю его, и хотя раздумав после, убедилась, что
сказала неправду, но и теперь даю тебе слово, мое честное слово, что не сделаюсь твоей соперницей и никогда не соглашусь выйти за него замуж, хотя не далее получаса
тому назад он действительно
сказал мне, что он меня любит.
— Я презренный негодяй, подлец… Каждый честный человек имеет полное право
сказать мне это в лицо… — начал
тот, бессильно опускаясь в одно из покойных кресел кабинета Андрея Павловича.
— Но, во-первых, в основе этого подозрения лежала твоя безумная к ней любовь, это была просто ревность к идеалу, которым, ты полагал, она перестала быть, а во-вторых, что касается вопроса, стоишь ли ты ее,
то это уже исключительно ее дело. Если же ты хочешь слышать мое мнение, пожалуй,
скажу тебе откровенно, что действительно не стоишь.
— Я не хочу этим тебя обидеть,
сказать, что ты лично ее не стоишь, но я, несмотря на
то, что видел ее всего один раз в жизни, каким-то внутренним инстинктом почувствовал, что нравственно она выше всех не только современных женщин, но и мужчин, и что она положительно «не от мира сего».
— Так все, что знал,
тем более, он
сказал мне, что и доктора говорят, что приключилась с ней болезнь эта от сильного потрясения, а старик плачет, не может понять, какое такое потрясение-то?
По берегу Крестовского острова, восемьдесят лет
тому назад, при звуках военных оркестров, с одной,
то есть с сухопутной стороны и роговой придворной музыки, несшейся или с реки, или с противоположной Нарышкинской дачи, прогуливался, смело можно
сказать, весь Петербург de la hante volee, самого высшего, блестящего общества. Это происходило в будни в течение целого лета.
Вследствие такого взгляда на супружество, он выбирал своих фавориток из низшего общественного круга, и сам оставался холостым, несмотря на
то, что ему было, как мы уже
сказали, около сорока лет. Это обстоятельство сильно беспокоило его мать, которой он был любимым детищем и предметом ее гордости. В письмах к нему она употребляла все свое красноречие, чтобы убедить его жениться, но убеждения матери действовали мало.
Много на деятельности графа Алексея Андреевича темных пятен, положенных как современниками, так и потомками, много, как мы уже
сказали выше, в
тех пятнах незаслуженной им клеветы, но много также и достоверных фактов.
Из всех рассказов о Настасье можно с достоверностью
сказать разве только
то, что она была крестьянка, приобретенная Аракчеевым путем покупки, и вовсе не была замужем. По словам Н. Отто, отец Настасьи, Федор Минкин, чуть ли не цыган родом, был кучером.
— Вот, передайте своей барыне и
скажите, чтобы она на ночь кисточкой осторожно смазала
то место, где мозоль… С третьего, четвертого раза он размякнет и вывалится…
Граф нахмурил брови, быстро отнял руку, протянутую было для
того, чтобы обнять жену, и сухо
сказал...
— Может, спать хочешь, я уйду, коли беспокою… — заметил граф сдавленным голосом, видимо, лишь для
того только, чтобы что-нибудь
сказать.
— А
то какая же, разве не знаешь!.. Раба, до гроба раба твоя, хочешь — со щами ешь, хошь — с маслом пахтай… ни слова не
скажу, все снесу безропотно и ласку, и побои от руки твоей, родимый мой.
— Горько мне было, ох, как горько, как узнала я про графскую женитьбу, не
то горько, что женился он, его это дело, и дай ему Бог счастья, совета да любви, не я, холопка, его не стоющая, могла ему быть помехою, а
то горько, что не
сказал мне напрямки, что обзавестись хочет законной хозяюшкой, а сделал это как-то тайком да крадучись…
— Зачем же сбегать, живите, коли на
то графская воля, — твердым, с чуть заметною дрожью, голосом
сказала графиня.
— Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово, как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, — так как граф
сказал мне, что по нездоровью, вы не могли представиться мне в день нашего приезда и, кроме
того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются, так как хозяйством я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
Разговор перешел затем на другие
темы; граф предложил пройтись в парк и, идя рядом с немного отставшей от Натальи Федоровны Екатериной Петровной, наклонился к ней и тихо
сказал...
Та вспыхнула, но тотчас же смерила ее строгим взглядом и почти надменно
сказала...
Граф, между
тем, подошел к группе, где сидела Екатерина Петровна и что-то тихо
сказал ей.
Графиня удивленно посмотрела на него. Она хотела
сказать совсем не
то, но его вопрос заставил ее задуматься на мгновение, она вспомнила Зарудина.
Это исчезновение живого человека было, на самом деле, до
того полно и бесследно, что Ольга Николаевна Хвостова, ничего, кстати
сказать, не знавшая о делах сына и радовавшаяся лишь его успехам по службе, так как Петр Валерианович хотя писал ей, исполняя ее желание, не менее раза в неделю, но письма его были коротки, уведомляли лишь о
том, что он жив и здоров или же о каком-нибудь важном случае его жизни, как
то: получение чина, ордена — встревоженная его продолжительным и ничем необъяснимым молчанием, сама поехала в Новгород и там узнала лишь, что сына ее куда-то увезли, но куда — этого не мог ей никто
сказать, так как никто этого, и на самом деле, не знал.
В таком страшном состоянии Хвостова возвратилась в Москву до
того, как мы уже
сказали, изменившаяся, что домашние и знакомые прямо не узнали ее.
— Клянусь Богом, никто не узнает
того, что ты мне
скажешь! —
сказал ей торжественно Шумский.
— Пожалуй, я тебе и
скажу, только чур молчок, а
то по-своему, разделаюсь, ты меня знаешь. Графу хочется иметь наследника — вот и будет наследник. Согласна ты, или нет?
— Вот что, Михаил Андреевич,
скажу я вам, — начал граф, когда Шумский вошел в его кабинет и остановился перед письменным столом, за которым сидел Аракчеев. — Вам, действительно, здесь трудно найти себе занятие, а без дела жить скучно. В мире для вас все потеряно, но есть еще место, где вы можете быть полезным, если не ближним,
то, по крайней мере, самому себе. Ваша жизнь полна горьких заблуждений; пора бы подумать вам о своем спасении и загладить грехи вашей юности молитвою и покаянием.
Разумеется, такое положение заставило его обратить внимание на самого себя, заглянуть, так
сказать, к себе в душу. Давно не делал он этого, с
тех пор, как слово «batard», «подкидыш», заставило его обратить на себя внимание.
— Я… за этой… твоей болезнью… совсем растерялась… и позабыла
сказать тебе… что за
то время, как ты хворал, наши дела значительно поправились… Мы выиграли процесс… помнишь, о котором хлопотал отец… и теперь ты можешь располагать пятью тысячами годового дохода… Мне самой на старости лет не надо; так как Ольга и слышать не хочет, чтобы я покинула ее…
Агния Павловна, спавшая и видевшая своего сына блестящим гвардейцем, была на седьмом небе от этого подарка, но боялась
сказать о нем сыну, опасаясь, что
тот откажется от щедрой подачки за его чистую любовь.
— Уж ты, ma chere, сделай от него тайно, а
то ведь он молод, глуп, своего счастья не понимает, ведь эта молодежь все верхогляды, самолюбцы, мечтатели… Я
скажу ему, что выигран процесс, оставшийся после отца…
25 ноября, в 7 часов вечера, курьер прибыл в
ту минуту, когда великие князья садились за стол. Цесаревич вышел и удалился в свой кабинет, откуда через несколько минут прислал
сказать, что обедать не будет.
Это письмо, не дошедшее до нас, кажется, имело целью предупредить великого князя Николая Павловича, что усопший император перед смертью не
сказал и не написал ничего относительно какого-либо изменения в порядке престолонаследования, так как князь Волконский, вероятно, знал, что Александр I несколько лет
тому назад занят был необходимостью самому назначить себе преемника.
— Замолчите, — с сердцем
сказал ему великий князь, — ваши настояния просто неуместны, я не только не раскаиваюсь в
том, что
сказал, но поступил бы точно так же и в другой раз…
Он принял членов совета с печальным и недовольным видом, повторил
то, что поручил уже
сказать графу Милорадовичу, добавив, что решение его неизменно.
— Ваше высочество —
сказал граф Литте, один из влиятельнейших членов совета, —
те, которые еще не дали присяги вашему брату Константину, уверены, что сообразуются с волею покойного императора, признавая вас своим государем. Вам одному они могут повиноваться. Итак, если ваше решение непоколебимо,
то оно есть приказание, которому мы должны подчиниться. Ведите же нас сами к присяге и мы будем повиноваться.
Начался спор, кстати
сказать, как всегда, не окончившийся ничем. Разговор затем перешел на другие
темы. Возбудили вопрос о предположении закрыть масонские ложи и другие тайные благотворительные общества, кто-то рассказал, что некто Якушин предложил общую и безусловную вольную своим крепостным, возил ее к министру Кочубею. Удивленный министр выслушал и ответил: рассмотрим, обсудим…
— Подумайте, господа, о совете, который я позволил себе дать вам, — с
тем же непокидавшим его все время спокойствием
сказал Ростовцев, пожимая руку своего друга Коновницына. — Ты найдешь в этом пакете мое и свое оправдание.
С
того дня, когда он очнулся и
сказал несколько слов, выздоровление его пошло быстрее; через несколько дней он уже мог разговаривать, хотя и не долго, так как его это утомляло.
— Прежде, нежели я перейду к
той просьбе, которая заставила меня решиться потревожить вас, я не могу, граф, не
сказать несколько слов о
том внутреннем переломе, который произошел в моем внутреннем «я» за эти долгие годы.
То, что я
скажу вам сейчас, я
скажу не как ваша жена, не как просительница, а как русская женщина, любящая свое Отечество, и мое мнение разделяется всеми истинно русскими людьми…