Неточные совпадения
— Не могу знать…
Я к нему было подошел, по-родственному с ним обошелся, а он
мне руки не подал, вытянулся в струнку и отрапортовал: «К его сиятельству
по личному, не служебному делу!»
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю
я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
«И с чего это с ней так вдруг? — пронеслось в голове Натальи Федоровны. — Ходили мы с ней обнявшись
по комнате, о том, о сем разговаривали, заговорили о Николае Павловиче, сказала
я, что он, по-моему, умный человек, и вдруг… схватила она
меня что есть силы за плечи, усадила на стул, упала предо
мною на колени и ни с того, ни с сего зарыдала…»
Павел Кириллович начинал читать свой резкий ответ: «В губернии моей до 500 помещиков, и ежели
я исполню желание вашего сиятельства и войду с вами в особую переписку
по делам вашего имения, то
я не вправе буду отказать в оном последнему из дворян и не буду иметь времени на управление губернией.
—
Я, конечно, не ошибся, — начинал он, когда собеседник выражал желание слышать окончание «казуса», — месяца три прошло с отправки последнего письма, все шло по-прежнему, вдруг наехала ревизия, стала всюду шарить да нюхать, да ничего не пришлось найти, машина у
меня по управлению шла как
по маслу, без сучка и задоринки.
Стал бродить
я по комнатам, скука смертная!
— Неужели
я мог в ней так ошибиться! — произнес, спустя несколько минут, Зарудин, встал, снял сюртук и начал медленно ходить
по мягкому, пушистому ковру, покрывавшему пол небольшой комнаты, служившей ему спальней.
— Не понимаешь… — окинул его Павел Кириллович подозрительным взглядом. — Будь по-твоему… Коли не понимаешь,
я тебе объясню…
— А по-моему, так оно и делается… В чем другом, а в честности старику Хомутову отказать нельзя… Бурбон он, солдат, с Аракчеевым одного поля ягода, в этом мы с ним не сходимся, но прямой, честный, откровенный старик, — за это
я его и люблю.
—
Я со своей стороны ничего бы не имел против этого брака, Наташа девушка хорошая, почтительная, образованная, да и не бесприданница, чай; тебе тоже жениться самая пора, как бишь его у немцев есть ученый или пророк, что ли, по-нашему…
—
Я поспешил, как видите, исполнить ваше желание, хотя признаюсь, получение вашей записки через третье лицо… — тоже вполголоса заговорил он. Видно было, что испытываемые им треволнения
по поводу этой записки и разговора с отцом снова начали подымать всю прежнюю горечь в его сердце.
—
Мне очень жаль, что ты судишь обо
мне по тем девушкам, о которых говорит и среди которых вращается Сергей Дмитриевич — так звали Талицкого, — запальчиво произнесла она.
— Именно об этом. Когда
я говорю с тобой, ты, по-видимому, убеждаешься, а затем, слушая людские толки, снова сомневаешься, а между тем, твоя будущая невеста обладает всеми масонскими качествами и ей ты мог бы, не колеблясь, отдать те замшевые белые дамские перчатки, которые дают каждому из нас при приеме в масоны, вместе с другими атрибутами масонства и другой парой мужских перчаток, даваемых нам в знак чистоты наших дел.
— Добро, добро, сынок, — заметил Павел Кириллович. — Съезжу, завтра же съезжу, такая невестка и
мне по душе, лучше девушки тебе не только в Петербурге, но во всем мире не сыскать.
— Нет, видно, не видать
мне этого счастья! — с отчаянием в голосе произнес сын, и
по щекам его скатились две горячие слезы.
—
Я не шучу, а чует мое стариковское сердце, заметил
я, что сильно за последнее время изменился ко
мне его превосходительство Федор Николаевич. Приготовить-то надо тебя к этому, не молчать же
мне, да сразу обухом тебя
по голове и ляпнуть…
— Гм! — крякнул Павел Кириллович. — А
я, признаться сказать, приехал к вашему превосходительству
по поручению сына, вы дали слово.
— Эту, брат, песню
я от тебя слыхал не раз и
меня ты ею не удивишь, что ты там ни говори,
я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему с шалою, но все же целой головой. Быть может,
я продолжаю еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и вернет тебя в твое нормальное состояние.
— Да не у одного
меня, а у всех офицеров гвардии, находящихся в Петербурге, они разосланы
по приказанию начальства…
Наполеон видел и невыгодное расположение союзной армии, и намерение ее обойти его правый фланг, чтобы отрезать ему дорогу на Вену и отделить от остальных полков, расквартированных в окрестностях этого города; поэтому он был почти уверен в победе и накануне битвы велел объявить
по армии следующее воззвание: «Позиции, занимаемые нашими — страшны; и в то же время, как русские будут идти в обход моего правого фланга, они
мне подставят свой фланг.
— Да так, у него в привычку каждую ночь переряживаться да
по селу шастать, за порядком наблюдать, да о себе самом с крестьянами беседовать, раз и ко
мне припер, в таком же, как ты рассказываешь, наряде да в очках, только
я хитра, сразу его признала и шапку и парик стащила… Заказал он
мне в те поры никому о том не заикаться, да тебя, касатик,
я так люблю, что у
меня для тебя, что на сердце, то и на языке, да и с тобой мы все равно, что один человек…
—
Я с ним и
по делу-то говорить не люблю, потому не лежит мое к нему сердце… И тебя-то, отец родной,
я предупредить хотела… — продолжала она.
— С чего волнуетесь? Не ожидал. Не любите… — передразнила она его, злобно сверкнув глазами в его сторону и продолжая быстро шагать
по комнате. — Как с чего? Я-то куда денусь? Две волчицы в одной берлоге не уживаются.
— Знай раз навсегда, Наталья, что дела служебные и государственные не бабьего разума дело, и никакого
я вмешательства в них бабы не потерплю, а тех дураков, которые с ними к тебе лазают,
я от этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич, когда она вторично, воспользовавшись его добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении, так как он обременен был многочисленною семьею.
— Что-то занедужилось, благодетель мой, может, и с тоски, вас, родимый, ожидаючи, свалилась
я, сердце мое изныло
по вас, да
по графинюшке, ждала не дождалась вас, голубя с голубкою чистою, да, видно, не допустил
меня Бог до того, окаянную… Все ли в исправности в доме-то, граф-батюшка, ваше сиятельство?
— Известное дело как, порадовалась, что
по сердцу себе нашел из своего круга, от души пожелала счастья моему благодетелю. Сказывали, что графиня и красавица писаная, и доброты ангельской. Чай, не солгали
мне, ваше сиятельство?
— Вижу, матушка, ваше сиятельство, что нет в вас ни на столько хитрости, — Минкина показала на кончик мизинца своей правой руки. — Хорошо, значит,
я сделала, что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока люди обо
мне вам ни весть чего наговорить не успели… Все равно, не нынче-завтра узнали бы вы, кто здесь до вас восемь лет царил да властвовал, кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и
по всей Россее называют графинею…
— Да,
я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово, как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, — так как граф сказал
мне, что
по нездоровью, вы не могли представиться
мне в день нашего приезда и, кроме того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются, так как хозяйством
я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
— Ты уговори мать, — заметил он ей, — это
меня может сильно подвинуть
по службе, капитал твой увеличится, и тогда мы можем обвенчаться, а теперь что же плодить нищих.
Фраза, полная всепрощающей христианской любви и кротости,
по отношению к ее мужу, сказанная Натальей Федоровной Аракчеевой Николаю Павловичу Зарудину в церкви святого Лазаря: «Ведь
я не могу винить и его, всякая другая на моем месте могла быть счастлива, но только не
я, да ведь он совсем и не знал
меня», — была совершенно справедлива.
«Спихнули дочку против воли, породниться со
мной захотели! — думал он со злобой о стариках Хомутовых. — Тоже святошей прикидывается, а сама сохнет под кровлей законного мужа
по любви к другому, чай, сбежала бы давно, кабы не страх да не стыд, который видно не весь потеряла… — продолжал он свои размышления уже
по адресу своей жены. — Надо за нею глаз да глаз, недаром пословица молвится: „в тихом омуте черти водятся“».
—
Я бы попросил вас
по возможности избегать подобных случайностей! — добавил он после некоторой паузы, сделав весьма красноречивое ударение на последнем слове.
С этой дороги,
по которой ты пошла со
мной, поворота нет.
— Чего глазища-то на
меня свои уставила, за правду рассердилась, непутевая… Мать при смерти лежит, а она невесть где
по чужим людям слоняется… домой вернулась, чем бы прямо к матери, она с этим охальником, прости Господи, шуры-муры разводит, бесстыжая.
— Чего тебя корчит? — злобно шептал он ей
по временам. — Все ты
мне руки оттянула.
— Покажу
я вам себя, покажу… — прошептала она
по адресу уехавших дам.
— Да вот и говорю
я, очень он
по Глашке этой самой убивается, сколько разов ко
мне на поклон приходил.
— Приворожи, говорит, бабушка, век твоим холопом буду, совсем
я по ней измаялся, да и
по лицу видно, исхудал, глаза горят, как уголья;
я ему, грешным делом, давала снадобья, да не помогают, вишь, потому все туча тучей ходит.
Похаживаю около людской с час, смотрю, выходит Глаша да такая из себя сменившаяся, глаза, как угли, горят, кругом никого,
я ее в охапку сгреб, не соврала старая карга, не по-прежнему, не противится…
— Погоди же ты, подлая убийца, отомщу
я тебе за мою голубку неповинную, отольются тебе ее слезы и кровь сторицею.
По твоей же науке все сделаю, подольщусь к тебе, притворюсь ласковым да любящим и задушу тебя, чародейку подлую, задушу в грехе, не дам и покаяться… — с угрожающим жестом проговорил он вслух.
По окончании стола, почти до 9 часов вечера, оставался
я с Наполеоном один.
Я тридцать пять лет в службе, был губернатором в двух губерниях и везде был отличаем начальством и великой княгиней Екатериной Павловной. Никогда не просил, никогда ничего не получал и до сих пор не имею даже в петлице украшения. Ныне
по проискам и клевете лишен места, а с тем вместе, дневного пропитания, и подобно страдальцу при овчей купели, взываю: человека не имам.
— Кстати, посмотри, Алексей Андреевич, на моих гвардейцев. У
меня всякий раз, как
я смотрю на них, сердце обливается кровью, сколько они в походах испытали трудов, лишений и опасностей. Поход кончился, мы с тобой отдыхаем, а им служба в мирное время едва ли не тягостнее, чем в военное. Как подумаю еще и то, что
по выходе в отставку, после 25 лет службы, солдату негде голову преклонить, у него нет семейного очага.
— Это не будет новостью для вашего величества, вам известно, что
я, будучи военным министром, поселил в 1807 году на казенных землях Могилевской губернии два батальона елецкого и полоцкого полков, но дело не получило развития
по независящим от
меня обстоятельствам…
—
Я ничего не смею хотеть, ваше величество,
я лишь указываю на единственное,
по моему мнению, средство исполнить желание вашего величества и осуществить выраженную вашим величеством заботу о войсках и думаю, что принятая мера вызовет беспокойство Европы…
—
Я не крут, ваше величество, а требую службы государю и отечеству
по своей мерке, служи, как
я служил,
меня отличили, из ничтожества вызвали, значит,
я служил неплохо, пусть служат так и другие, делом, а не словами и… интригами…
— Передайте ее сиятельству, что при всем моем желании,
я не могу исполнить ее просьбы, так как особа,
по ходатайству которой она обратилась ко
мне с письмом, несколько дней тому назад утопилась в припадке умственного расстройства… Вероятно, и к ней являлась она в болезненном состоянии.
— Надо беспременно разбудить Петра Федоровича, потому такая оказия, что и не приведи Господи, он уж как порешит, назад ли в воду ее кинуть — грех бы, кажись, большой, или графу доложить, да за полицией пошлет; ты, Кузьма, да ты, Василий, стерегите находку, а
я побегу… Рыбу-то в ведра из этого улова не кладите, потому несуразно у покойницы из-под боку, да на еду… — отдал он наскоро распоряжение и быстрыми шагами пошел
по направлению к селу. Остальные рыбаки тоже побежали за ним.
—
Я не шутки шутить приехал к вашему сиятельству, а
по поручению моего государя… — произнес красный, как рак, но немного оправившийся Клейнмихель…
— Бог даст все хорошо обойдется, граф его полюбит, и
по службе как шар
по мыльной доске покатится,
я же буду еще любезнее с Елизаветой Андреевной и через нее повлияю на графа, — утешала себя Хвостова после отъезда сына.