Неточные совпадения
Всегда наполовину опущенные веки, скрывающие зрачки, придавали всему лицу какое-то загадочное выражение, указывали на желание их обладателя всеми силами и мерами скрывать свои думы и ощущения, на постоянную боязнь,
как бы кто
не прочел их ненароком в глазах и лице.
— Надолго! — протянул Алексей Андреевич,
как бы равнодушно и лениво, и
как бы про себя. — Всякий день от зари до зари всех кругом прощай. Никто своего малейшего долга
не чувствует и
не исполняет. Зараза французская, вольнодумство всех пожирает,
как ржавчина
какая. Ну, иди, докладывай и принимай!
Это обстоятельство привлекало его к ней с еще большею силою, но вместе с тем сделало его крайне сдержанным и осторожным: он
как бы стал бояться
не только словами, но даже взглядом святотатственно проникнуть в святая святых этой непорочной чистой девушки, казавшейся ему
не от мира сего.
Все ее прелестное, нежное личико, обрамленное,
как бы сиянием, светло-золотистыми волосами, красноречиво говорило, что ее интересует собственно
не содержание, а самый процесс разговора, да и в последнем случае только со стороны красивого гвардейца.
Она наивно
не спускала глаз с его стройной фигуры, с его выразительного матово-бледного лица, оттененного небольшими, но красивыми и выхоленными черными усиками и слегка вьющимися блестящими волосами на голове, с его,
как бы выточенного из слоновой кости, лба и сверкающих из-под
как будто вырисованных густых бровей больших, умных карих глаз.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а
как приступиться, ума
не приложу. С Талечкой говорить без толку
не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный,
не то что все остальные петербургские блазни, кажись
бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила
бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что
не люблю я этого,
не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся,
как бы дочернего жениха из рук
не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда
не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
В настоящее время Павел Кириллович боялся,
как бы такая участь
не постигла сына его старого, года с три
как умершего, приятеля Петра Ивановича Костылева.
Аракчеев заметил, что он, капитан, вероятно,
не знает,
как силен и строг Аракчеев, а потому,
как бы ему, капитану,
не досталось от графа еще хуже; но Иван Петрович, будучи под влиянием винных паров, ответил, что
не боится ничего и лишь
бы только увидеть ему Аракчеева, а уж тогда он ему выскажет все.
— Нет, ваше превосходительство, этого
не говорите, — расхрабрился новоиспеченный полковник, —
какой уж тут правильно. Всем известно, что граф Алексей Андреевич царскою милостью
не в пример взыскан, а ведь того
не по заслугам быть
бы не могло, значит, есть за что, коли батюшка государь его другом и правою рукой считает, и
не от себя он милости и награды раздает, от государева имени…
Не он жалует, а государь…
Ссылается он,
как слышно, на то, что будто
бы подобный проект был еще во времена Екатерины II, но ею
не выполнен.
Но и в этом покушении на твою свободу, в этой передаче записки было столько прелести; если
бы ты видел,
как она растерялась, вспыхнула, сробела и
каким умоляющим взглядом подарила меня,
не успев и
не сумев незаметно вынуть из руки приготовленную для тебя записку, сейчас видно, что это был ее первый дебют.
Он чуть было
не рассказал отцу историю с запиской и о назначенном свидании, но какое-то внутреннее чувство удержало его. Он один должен быть судьей ее — его разрушенного идеала! Зачем вмешивать в эту историю других, хотя
бы родного отца. Он сам ей в глаза скажет,
как он смотрит на подобный ее поступок.
— Я со своей стороны ничего
бы не имел против этого брака, Наташа девушка хорошая, почтительная, образованная, да и
не бесприданница, чай; тебе тоже жениться самая пора,
как бишь его у немцев есть ученый или пророк, что ли, по-нашему…
— То есть,
как не говорил, кабы любил, то под венец
бы с радостью пошел, обрадовался
бы, что тебя тоже любят;
не без венца ли хочешь обойтись, дочь генерала Хомутова в полюбовницы взять? — стал уже кричать расходившийся старик.
Мало чувствительный к
какой бы то ни было музыке, Аракчеев — искренно или нет — очень жаловал нарышкинскую роговую музыку и от времени до времени жители Петербургской стороны, особенно Зеленой улицы, видали летом под вечер едущую мимо их окон довольно неуклюжую зеленую коляску на изрядно высоком ходу; коляска ехала
не быстро, запряженная
не четверкою цугом,
как все ездили тогда, а четверкою в ряд, по-видимому, тяжелых, дюжих артиллерийских коней.
— Образанцев» — «Каков он?» — «Он пожилой человек, может быть,
не так знает фронтовую службу, но говорят добрый и честный» — «Ну, слава Богу, — заметил Александр Павлович, — эти назначения настоящая лотерея, могли
бы попасть опять на такого мерзавца,
как Аракчеев».
«Нет, это уж я клевещу на нее. Что
бы сказал Кудрин, угадав эту мою мысль? Он все еще продолжает благоговеть перед ней… считает ее „
не от мира сего“. Этим он объясняет отказ ее от личного счастья с ним, Зарудиным, и принесение себя в жертву народной пользе,
как он называет ее брак с всесильным временщиком…»
— Ничуть… Во-первых, положение твое, что все то разумно, что существует, касается только существующего в природе, а
не созданного людьми и их отношениями; в последнем случае в большинстве только и существует неразумное, а во-вторых, в
каких бы обстоятельствах человек ни очутился, он
не имеет никакого права посягать на то, что ему
не принадлежит.
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь, на самом деле,
не представляет для тебя ничего в будущем, то кто же тебе мешает искать смерти, но
не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила
бы тебе голову точно так же,
как разбила твоего гипсового Аполлона, а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
—
Какая же во всей Россее опричь тебя, матушка, королевна есть, и чье сердце молодецкое
не заноет тебя встретив, хоть
бы сотня зазнобушек заполонила его…
Значит, он менее всякого крестьянского парня мог иметь шансов на даже мимолетное обладание этой могучей красавицей… Она побоится огласки с его стороны, побоится,
как бы ее преступная шалость
не дошла до сведения ее ревнивого повелителя!..
— Это ты, Настасья, оставь, кутейники народ умный, трудовой да старательный, вон Сперанский тоже из кутейников, а я
бы сам много дал, чтобы иметь четверть ума его… А тебя я сравнил с ним
не в умаление, а в похвалу, потому что
как ты мне ни предана,
как ни рассудительна, а все баба…
Теперь же граф сожалел, что
не предупредил свою экономку-фаворитку, теперь он боялся, что она, обиженная и оскорбленная, сама уйдет от него, между тем
как ее пленительный сладострастный образ все чаще и чаще стал восставать перед графом, так
как его молодая жена была далеко
не такой женщиной, которая могла
бы действовать на чувственную сторону мужской природы.
— А где же Настасья?.. Я ее
не видал… — уронил Алексей Андреевич,
как бы между прочим.
— Может, вы думаете, ваше сиятельство, что я полоумная…
Не бойтесь, в полном рассудке, хотя за последнее время вся исстрадалась я да измучилась, но видно родилась я такая крепкоголовая… Простите меня, ваше сиятельство, окаянную, поведаю я вам тайну великую, все равно от людей услыхали
бы, бремя с души своей сниму тяжелое… Слушайте,
как на духу, ни словечка
не солгу я вам…
«
Как неизмеримо эта женщина счастливее, чем я! — думает Наталья Федоровна. — Она любит и любима! Хотя эта любовь и
не удовлетворила
бы меня, но она
не знает иной и… довольна. У ней есть ребенок! Надо непременно посмотреть его. У ней есть, наконец, деятельность».
— Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово,
как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, — так
как граф сказал мне, что по нездоровью, вы
не могли представиться мне в день нашего приезда и, кроме того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности
не изменяются, так
как хозяйством я заниматься
не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
Срок пребывания графини Натальи Федоровны в Грузине все уменьшался и уменьшался. Это,
как мы заметили, чрезвычайно радовало ее, хотя жизнь в Петербурге
не сулила ей ничего утешительного, но она находилась в том состоянии нервного возбуждения, когда всякая предстоящая перемена в жизненном строе, хотя
бы даже к худшему, встречается с удовольствием.
Оправдалась она и в данном случае: болезнь Николая Павловича оказалась очень кстати, она помогла скрыть его покушение на свою жизнь от начальства, так
как за время ее от незначительного поранения виска
не осталось и следа, хотя,
как мы знаем из слов Бахметьевой, это
не совсем осталось тайной для петербургского общества, и рассказ об этом с разными прикрасами довольно долго циркулировал в гвардейских полках и в великосветских гостиных, но затем о нем забыли, на сцену выступили другие злобы дня, главная из которых была предстоящая вновь война с Наполеоном,
как бы предугаданная русским обществом и войском ранее, нежели она стала известна правительственным сферам.
Граф, действительно, совершенно
не знал своей жены, он, впрочем, даже
не понял
бы, если
бы кто взял на себя труд растолковать ему эти мечты и стремления; мужчину с подобными идеями он
бы не потерпел около себя
как опасного вольтерианца, женщине же он прямо отказывал в возможности иметь такие мысли,
как и в праве на скуку, что мы видели ранее.
Как в Петербурге, так и там, он был строг и взыскателен по службе, точно также
не извинял ни одного упущения и беспорядка, где
бы он ни появлялся, и всякая вина была в его глазах виною неизвинительною.
Слез
не было, да их и понадобилось
бы целое море, нервы
не расшатались, а, скорее, закалились под неожиданными ударами судьбы, идея терпения, терпения нечеловеческого, запала в ум молодой женщины, и она отдалась вся преследованию этой идеи,
не рассчитав своих сил.
Как для туго натянутой струны, сделалось достаточно одного слабого удара смычка, чтобы она лопнула.
Кудрин и Зееман несколько раз были легко ранены, Зарудин же, несмотря на то, что выказывал положительно чудеса храбрости, — храбрости отчаяния и
как бы искал смерти там, где она кругом него косила ежеминутно десятки жизней, провел всю кампанию
не получив царапины, если
не считать легкой контузии руки в Бородинской битве, — контузии, продержавшей его в лазарете около трех недель. Он искал, повторяем, опасности и смерти, а они, казалось, настойчиво избегали его.
Старик Зарудин за эти почти семь лет тоже ни мало
не изменился и даже казался
как бы помолодевшим. Это происходило главным образом от изменившегося положения Павла Кирилловича в Петербурге.
Солнце появилось на краю горизонта, и его яркие,
как бы смеющиеся лучи осветили береговой откос, на котором лежал невод, и заиграло в разноцветной чешуе множество трепещущей в нем рыбы, среди которой покоилась какая-то, на первый взгляд, бесформенная темная масса, вся опутанная водяными порослями, и лишь вглядевшись внимательно, можно было определить, что это была мертвая женщина,
не из простых, судя по одежде и по превратившейся в какой-то комок шляпе, бывшей на голове покойной.
— Надо беспременно разбудить Петра Федоровича, потому такая оказия, что и
не приведи Господи, он уж
как порешит, назад ли в воду ее кинуть — грех
бы, кажись, большой, или графу доложить, да за полицией пошлет; ты, Кузьма, да ты, Василий, стерегите находку, а я побегу… Рыбу-то в ведра из этого улова
не кладите, потому несуразно у покойницы из-под боку, да на еду… — отдал он наскоро распоряжение и быстрыми шагами пошел по направлению к селу. Остальные рыбаки тоже побежали за ним.
Наконец, ему дано было одно поручение в Петербурге, которое он исполнил, но которое на всю остальную жизнь отравило его душевный покой — он
не мог видеть равнодушную Минкину, давшую ему такое, по его мнению, гнусное поручение, и измыслил способ удалиться из Грузина, тем более, что
как бы стал предчувствовать скорый конец власти в Грузине и его, теперь ненавистной ему повелительницы.
— А здесь мне, кроме того, невтерпеж оставаться, боюсь,
как бы себя самого врагам с головой
не выдать…
Как бы тяжелое бремя скатилось с его плеч, хотя угрызения совести за последнее исполненное им поручение грузинской домоправительницы
не уменьшились в его душе.
Перевести сына в гвардию, чего
бы она легко могла достигнуть, она
не хотела, помня завет покойного мужа, ни за что
не желавшего, чтобы его сын был в этой
не военной, а придворной службе,
как называл Валериан Павлович, и сам бывший гвардеец, службу в гвардии.
Провидение
как бы укрепляло силы несчастной Хвостовой, так
как вскоре ее ожидало другое,
не менее ужасное и тяжелое семейное горе.
«Нет, решено,
не надо быть бабой, надо действовать», — тряхнул он головой,
как бы желая отогнать даже малейшие сомнения в осуществлении составленного им плана.
Ему
не хотелось ехать к ним,
не хотелось их видеть — они сделались ему ненавистны, но
как бы то ни было, надо было узнать истину.
— Знать-то, я знаю,
как мне
не знать?.. Да
не было
бы мне чего от Настасьи Федоровны.
Не узнала
бы она,
как я скажу тебе об этом всю правду.
— Кажется, воспитание было дано отличное, — продолжал, между тем, граф,
как бы говоря сам с собою, — и все было сделано, чтобы образовать человека,
как следует быть дворянину, но ничто
не пошло в прок. Вам и
не скучно без занятия? — спросил он, обращаясь уже прямо к Шуйскому.
Вся кровь бросилась в голову молодого офицера. Он чуть было
не бросился к этому «ворону»,
как называла старуха Хвостова Зыбина, видимо, готовящегося отнять у него его голубку, но удержался. Скандал на балу сделал
бы Марью Валериановну сказкой всей Москвы.
— Всякий ответ с моей стороны был
бы только уступкою. Вам довольно знать, что мой долг и мое сочувствие к семейству, живущему в этом доме, дают мне право делать вопросы, на которые,
как кажется, вы
не знаете, что отвечать.
Поединок начался. Сперва медленно и нерешительно,
как бы в фехтовальной зале. Оба молодых человека обладали почти одинаковой силой, но на стороне Зыбина была крепость руки и невозмутимое хладнокровие. Очевидно, сперва он
не хотел убить или даже тяжело ранить своего противника, который мог оказаться родственником Хвостовой, но мало-помалу в нем зашевелилась и подавила все соображения ревность.
Как бы боясь, чтобы снова
не наступило роковое молчание, Зыбин быстро заговорил...