Неточные совпадения
—
Да к
тому и вспомнила, что не нами это началось, не нами
и кончится… Молодежь-то, что мы, что они — все
та же.
—
Да так, сына его на нашей дочери женить собираемся, а о
том, чтобы спросить его согласия
и не додумались, а может, сынок-то
и без родительского ведома к нам зачастил, может, у Павла Кирилловича ему невеста на примете есть.
— Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила свою голову на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня,
и с
тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза отвести не могу, а взглянет он — рада сквозь землю провалиться,
да не часто он на меня
и взглядывает…
Все в ней дышало довольством,
и жалобы старика Зарудина на
то, что ему нечем жить, звучали в этих стенах каким-то особенным диссонансом,
да они
и не были искренни, а составляли только подходящую
тему для старческого брюзжания сановника, находящегося не у дел.
— Не может быть, — вдруг заявил он, — резоны он мне представил, почему относительно меня такой «казус» вышел: однофамилец
и даже соименник со мной есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях
и тоже капитан,
и сам я слышал о нем,
да и его сиятельство подтвердил, такой, скажу вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него меня его сиятельство считали, а
того, действительно, не токмо к наградам представить, повесить мало…
— Повторяю, напрасно. Если я заплакала,
то заплакала только о тебе. О себе мне плакать нечего,
да и притворяться нечего, последнего, впрочем, я слава Богу,
и не умею. Я третьего дня еще сказала тебе, что не люблю его,
и хотя раздумав после, убедилась, что сказала неправду, но
и теперь даю тебе слово, мое честное слово, что не сделаюсь твоей соперницей
и никогда не соглашусь выйти за него замуж, хотя не далее получаса
тому назад он действительно сказал мне, что он меня любит.
—
Да жизнь, дружище, твоя собственная, как неверно привыкли говорить люди, жизнь… Она дана тебе божественной волею
и ею только может быть отнята, это вообще, если речь идет о жизни человека, но, кроме
того, каждый из нас гражданин
и, наконец, воин, мундир которого ты носишь… а следовательно, наша жизнь принадлежит человечеству, народу, государству, но далеко не лично нам.
— Спасибо, друг, ты образумил меня, я еду в армию,
и да будет надо мной воля Божья… Я буду искать смерти, но если не найду ее,
то… останусь жить…
— А помажь мозоль-то Настасье Федоровне, а
то она,
да и мы, бабы, что смыслим… Такой
и от нее приказ был, чтобы ты сам пожаловал…
Взволнованный происшедшим, Воскресенский долго не мог заснуть,
да и следующие дни появление подозрительного прохожего не выходило из его головы. Граф, между
тем, снова уехал в Петербург
и Минкина постаралась устроить свидание со своим новым фаворитом.
—
Да так, у него в привычку каждую ночь переряживаться
да по селу шастать, за порядком наблюдать,
да о себе самом с крестьянами беседовать, раз
и ко мне припер, в таком же, как ты рассказываешь, наряде
да в очках, только я хитра, сразу его признала
и шапку
и парик стащила… Заказал он мне в
те поры никому о
том не заикаться,
да тебя, касатик, я так люблю, что у меня для тебя, что на сердце,
то и на языке,
да и с тобой мы все равно, что один человек…
Первое время Егор Егорович подумал, не ошибается ли Минкина, что подозрительный прохожий
и граф — одно
и то же лицо, но смена помощника управляющего, о «злоупотреблениях» которого в защиту графа говорил неизвестному Воскресенский, подтверждала это предположение,
да и костюм, описанный Настасьей Федоровной, в котором она узнала Алексея Андреевича, был именно костюмом прохожего.
Пронесся год, не принеся с собой никаких перемен в его жизни, разве усугубив тяжесть его положения; так как граф за последнее время редко навещал Грузино, а полновластная Настасья на свободе предавалась бесшабашным кутежам, требуя, чтобы он разделял их с нею
и отвечал на ее давно уже надоевшие ему
да к
тому же еще пьяные ласки.
Доброе-то дело я
и сам сделаю ближнему, коли он в настоящем несчастье — помогу, человека поддержу, коли он стоит
того, а поощрять дармоедство
да бездельничанье ни сам не стану, ни тебе не позволю.
«Прогнать… — снова появилась в его голове мысль. —
Да как же прогнать больную… Ведь не собака,
и ту не выгонит больную хороший хозяин… А это все-таки женщина, столько лет бывшая мне близкой, преданной… Нельзя прогнать!.. Пусть выздоровеет!..»
— Что-то занедужилось, благодетель мой, может,
и с тоски, вас, родимый, ожидаючи, свалилась я, сердце мое изныло по вас,
да по графинюшке, ждала не дождалась вас, голубя с голубкою чистою,
да, видно, не допустил меня Бог до
того, окаянную… Все ли в исправности в доме-то, граф-батюшка, ваше сиятельство?
— Горько мне было, ох, как горько, как узнала я про графскую женитьбу, не
то горько, что женился он, его это дело,
и дай ему Бог счастья, совета
да любви, не я, холопка, его не стоющая, могла ему быть помехою, а
то горько, что не сказал мне напрямки, что обзавестись хочет законной хозяюшкой, а сделал это как-то тайком
да крадучись…
—
Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово, как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, — так как граф сказал мне, что по нездоровью, вы не могли представиться мне в день нашего приезда
и, кроме
того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются, так как хозяйством я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
Оба они, повторяем, понимали это, но любовь
и молодость брали свое, а общность несчастья, общий висевший над ними роковой приговор, исполнение которого только замедлялось, чего они не могли не чувствовать, сблизили их скорее, чем это было бы при обыкновенном положении вещей,
и они с какой-то алчностью брали от жизни все
то, что она могла им еще дать, следуя мудрой русской пословице обреченных на неизбежную гибель
и вследствие этого бесшабашных людей — „хоть день,
да наш“.
—
Да ведь я не знаю, правда ли это, люди ложь
и я тож, рассказывают, что когда он получил приглашение на вашу свадьбу, разосланное всем гвардейским офицерам,
то покушался на самоубийство, но его спас товарищ… Это скрыли, объявили его больным… Теперь, впрочем, он поправился…
и, как слышно, просится в действующую армию…
«
Да, там, на свежей могиле отца-друга, в горячей молитве, может она почерпнуть силу, найти утешение… Ему, отошедшему в
тот мир, где нет ни печали, ни воздыхания, может поверить она свою земную печаль, открыть свою душу, он поймет ее
и помолится за нее пред престолом Всевышнего».
Сознание вины перед Натальей Федоровной сменилось в сердце графа обвинением ее во всем, даже в его сближении с Минкиной
и Бахметьевой,
да кроме
того в это же сердце змеей вползло чувство ревности,
той мучительной ревности, которая является не результатом любви, а только самолюбия.
— Ничего не действовало, — с грустью заключил он, — а тут раз, с месяц
тому назад, подозвала меня к себе Агафониха,
да и говорит: «Помочь я тебе, парень, всерьез задумала, не помогают, видно, коренья-то приворотные в сухом виде, я твою зазнобушку попою сегодня вечером, сама к тебе на шею бросится…
Да и, кроме
того, Наталья Федоровна за последнее время как-то совершенно окаменела — для нее все казалось безразлично. С некоторой душевной тревогой следила она за известиями с театра военных действий,
и эта тревога увеличилась, когда вскоре после битвы при Прейсиш-Эйлау получено было известие о выступлении гвардии, в рядах которой служил Зарудин, в Юрбург под начальством великого князя Константина Павловича, а затем
и сам государь поехал в лагерь.
— Оказия, — разводил, между
тем, руками староста, разглядывая труп, —
и ведь надо же было ей в невод попасть…
Да и не впору, потому граф за последние дни
и так туча тучей ходит, а тут эдакая напасть, прости Господи, нанесла ее нелегкая… царство ей небесное, тоже могилку свою, чай, ищет, сердешная.
Оставьте мне только, Настасья Федоровна, возможность послужить вам до конца дней моих, может, пригожусь я вам не раз — распоряжайтесь мной, как верным рабом вашим,
да и этим я едва ли отплачу вам за
то счастье, которое вы дали мне.
—
Да разве можно служить вблизи этого изверга, — начал Петр Валерианович
и около часа рассказывал матери все
те нелепые басни, которые ходили про жестокого временщика, как в
то время многие называли графа Аракчеева.
— Плохое дело старость, — начал, вздохнув, Алексей Андреевич, — хотелось бы потрудиться
да поработать, но силы изменяют. Вот в твои лета я работал
и усталости не знал. Самый счастливый возраст, чтобы трудиться для собственной
и ближнего пользы — так охоты, видно, нет, лень одолела, а между
тем,
и стыдно,
и грешно человеку в твоих летах тратить попусту время…
—
Да,
да, непременно, я постараюсь исполнить это завтра же… Бедный, если он
и выздоровеет,
то не на радость, ему предстоит хотя справедливое, но все же тяжелое наказание. Уж лучше пусть умрет!
Смешки, впрочем, оставались смешками, а во внутреннее «я» графа Аракчеева никто проникнуть не хотел;
да если бы у кого
и явилось подобное желание,
то он едва ли сумел бы — Алексей Андреевич был загадкой даже для близких к нему людей, чем объясняются многие, почти легендарные рассказы о нем современников.
— Знаешь, чай, батюшка, меня, — отвечала в
тех случаях Ираида Степановна, если разговаривающий был мужчина, или же заменяя слово «батюшка» словом «матушка», если имела дело с собеседницей, — я милостыни не подаю,
да ты, чай,
и не возьмешь ее; милостыня — один вред, получил человек, истратил,
и опять просить надо, а там повадится, попрошайкой сделается, от работы отобьется, лентяя
да праздношатая хуже нет.
— В это же время, матушка Наталья Федоровна, — говорила жена смотрителя, знакомая давно с Аракчеевой, она знала, что
та не любила, чтобы ее титуловали «графиней» или «сиятельством», — мороз был еще сильней, чем сегодняшний, дня четыре уже будет
тому назад,
да и темней было, не в пример, чем теперь, слышу я кто-то на крыльцо вбежал, отворил дверь
и шасть в горницу.
По-прежнему, таким образом, в гостиной фон Зееманов собирался интимный кружок, состоявший из Николая Павловича Зарудина
и Андрея Павловича Кудрина,
да приезжавшей гостить Натальи Федоровны Аракчеевой. Изредка забегал на огонек, что было в обычаях Москвы
того времени, кто-нибудь из московских знакомых, всегда радушно принимаемый хозяином
и хозяйкой.
— Какой ты чудак, Андрей Павлович! Она по воле Аракчеева должна была исчезнуть с лица земли, ну
и исчезла Екатерина Петровна, а появилась Зоя Никитишна, малый ребенок
и то поймет, так это ясно… Трудно что ли было Аракчееву достать ей другой паспорт, достал же он Шумскому все бумаги,
да еще дворянские…
—
Да, барышня, уж вы делайте, что я вам скажу, а
то хуже будет,
да нам
и некогда… лошади у дома ждут… Не будете делать — худо вам будет, ох, худо…
— То-то же… так
и надобно. Принеси-ка мне посмотреть,
да захвати стаканчик.
— Нет, слава Богу, холеры пока здесь не слыхать,
да так уж, стало быть, приказано, что кто поедет по этой улице,
то и прощай! Сейчас подхватят тебя в избу
и давай курить каким-то снадобьем, так что другой еле-еле жив останется!
— Можно ли быть нам на работе, когда этот злодей сыплет яд в воду? Он, может быть, отравил ручей, из которого теперь нельзя пить воду.
Да если бы мы его не поймали,
то он всыпал бы яд в варившуюся на берегу кашицу; шутка ли, сколько бы поморил народу. Мы не отступим от него до
тех пор, пока не откроет нам
и других подобных злодеев.
— Пусть распустят резервный батальон из риг! — закричали ему. — Зачем их там поставили? Небось, думают, что солдаты будут с нами драться?
Да мы их кольями закидаем,
да и как они осмелятся! Когда уже на
то пойдет,
то мы в штабе кирпича не оставим!
— Послушайте, — возразил Хрущев, —
то, что вы намерены делать, есть уже возмущение, нарушение закона
и присяги! Рано или поздно, вы вспомните меня, что я вам говорил правду; по крайней мере, вы можете сколько-нибудь загладить ваши поступки, уговорив товарищей ваших от дальнейших бесчинств…
Да и в чем претензии ваши? Вы хотите, чтобы содержался малый карантин для сбережения вашего же здоровья?..
— Что мы сделаем против целого батальона,
да и резервный батальон им поможет, тогда пропали мы
и наши семьи,
да и вашему благородию лучше скрыться, а
то пропадете даром, вишь, как народ озлился…
Нам священника Лавра жена открыла, что Бутович приезжал к ним ночью, вошел через окно,
и, вынув саблю, принуждал его подписаться на холеру
и в Ильин день отравить всех вином;
да вот в 1-й поселенской роте нашли в колодце записку Савурского, сколько в него положено яду;
да и писарь Штоц признался, что
и весь провиант в магазине отравлен, —
то мы просим вас, если вы что знаете, открыть нам о таком умысле
и сказать: в каких колодцах брошен яд?
— Итак, если вы имеете ко мне какое-либо доверие,
то клянусь вам, что ничего, ни о какой отраве никогда я не слыхал,
да и с какой стати была бы подписка отравить вас? Не было бы подчиненных, не было бы нужды
и в начальниках.
— Что же ты молчишь, как рыба, или не рада встрече, после такой долгой разлуки… Ведь, говорит же французская пословица, что всегда возвращаются к своей первой любви… Хорошо же ты возвращаешься… Молчишь, точно встретилась с выходцем с
того света… Я, вот, так рад, что встретился с тобой, кузинушка, давно я тебя уже выследил,
да выбирал удобное место
и время… Надоело мне, чай, так же, как
и тебе, носить столько лет чужую кожу — отрадно поговорить по душе с близким человеком, которого нечего бояться…
— Вот ты опять за свое… Пора бы, кажется, тебе убедиться, что я без всякого самопринуждения
и с большим удовольствием провожу дни около тебя, а между
тем, у тебя все нет-нет,
да и вырвется в этом сомнение… — взволновалась она
и снова покраснела.