Неточные совпадения
— Солдат
в генералы не
попадает в мгновение ока, а генерал
в солдаты может
попасть, — достигал до приемной зычный, гнусавый голос графа, и даже сдержанный шепот ожидавших очереди мгновенно замолкал, и наступала та роковая тишина, во время которой, как говорят, слышен полет мухи.
Больная,
в последнем месяце беременности, она явилась к резкой и строгой на вид, но
в душе доброй и всепрощающей Дарье Алексеевне и
упала к ее ногам.
«И с чего это с ней так вдруг? — пронеслось
в голове Натальи Федоровны. — Ходили мы с ней обнявшись по комнате, о том, о сем разговаривали, заговорили о Николае Павловиче, сказала я, что он, по-моему, умный человек, и вдруг… схватила она меня что есть силы за плечи, усадила на стул,
упала предо мною на колени и ни с того, ни с сего зарыдала…»
—
В добрый час ты
попал, таких часов у него раз, чай, лет
в десять бывает… рад за тебя, рад, хотя многих людей знаю, которые фаворитами его быть за бесчестие почитают и по-моему правильно.
Маменькин сынок
попал сразу
в суровую школу последнего, и хотя она принесла ему пользу, выработав из него образцового служаку, но оставила
в его душе такую горечь, что он возненавидел и Клейнмихеля, и Аракчеева.
— Иди
спать, я разденусь сам, — кивнул он явившемуся было
в спальню слуге.
Как девушка, перед которой он преклонялся, которую считал идеалом женщины — человека, вдруг моментально
упала в его глазах
в ряды современных девушек, вешающихся на шею гвардейцам.
А теперь эта девушка так неожиданно, так низко
пала в его глазах, а с ней вместе
пало и разбилось его чувство, он сам к себе даже почувствовал презрение за это чувство.
— Катя… Катя… опомнись, что ты говоришь! — хотела было тоже встать Наталья Федоровна с кресла, но бессильно снова
упала в него, истерически зарыдав.
Молодая девушка
упала головой
в колени Талечки и
в свою очередь глухо зарыдала.
А
в августе,
в сентябре, мы это все дело оборудуем… — прибавил Павел Кириллович ободряющим тоном, видя, что сын окончательно
упал духом…
Затем Павел Петрович, как мы уже знаем, возвел своего любимца сперва
в баронское, а затем
в графское достоинство и подарил ему село Грузино, принадлежавшее когда-то, по жалованной грамоте Петра Великого, светлейшему князю Меньшикову, и отошедшее вновь
в казну, после
опалы и ссылки этого вельможи.
— Бог ее ведает, откуда она проявилась такая, только не из нашего места была, а дальняя, откуда-то вишь из-за Москвы.
В своем месте, как сказывают, спервоначалу просто овчаркой была, овец, значит,
пасла; а опосля, как граф ее купил, так туман на него напустила и
в такую силу
попала, что и не приведи Господи.
Забыта была царская
опала, забыто было торжество врагов, и граф
в самом радужном настроении прибыл
в Грузино и взял
в дрожащие от радостного волнения руки своего первенца.
Граф не слыхал последних слов Степана. Он не сел, а буквально
упал в кресло и закрыл лицо руками.
«Сколько можно сделать общего добра всему народу, влияя на человека,
в руки которого доверием государя вручена судьба этого народа, — продолжала мечтать она далее, — я буду мать сирот, защитница обиженных и угнетенных, мое имя будут благословлять во всей России, оно
попадет в историю, и не умрет
в народных преданиях, окруженное ореолом любви и уважения».
Талечка, как сидела, так и замерла на месте. Сердце у ней
упало,
в глазах потемнело.
«Еще насмехается, за что же, за что?» — пронеслось
в его голове, и он
в изнеможении скорее
упал, нежели сел
в кресло. Вся кровь прилила ему к голове, перед глазами запрыгали какие-то зеленые круги. Мысль, что пригласительный билет прислала ему его Талечка — счастливая невеста другого, жгла ему мозг, лишала сознания.
«Он умер!» — было первою мыслью Андрея Павловича, но, подбежав к полулежавшему
в кресле Зарудину и схватив его за руку, услыхал учащенное биение пульса. Его друг оказался лишь
в глубоком обмороке. Испуганный раздавшимися шагами и напором
в дверь, несчастный поспешил спустить курок, но рука дрогнула, дуло пистолета соскользнуло от виска и пуля, поранив верхние покровы головы и
опалив волосы, ударила
в угол,
в стоявшую статую.
Последняя далеко не
спала, она лежала с закрытыми глазами и старалась воссоздать своим воображением ослепительный образ красивого юноши, очерченный лишь несколькими штрихами
в рассказе старухи.
Егор Егорович положительно
упал с неба на землю, и, странное дело, несмотря на то, что он только что пришел к решению всеми силами и средствами избегать этой обольстительно красивой, но могущей погубить его женщины, наступившее так быстро разочарование
в его сладких, хотя и опасных мечтах, как-то особенно неожиданно тяжело отозвалось
в его душе.
«Положим, говорят, она снисходит и до более низших лиц, но, быть может, во-первых, это только досужая сплетня, и, во-вторых, все-таки он стоит выше дворового молодца, с которым подвластная распорядительница грузинской вотчины могла совершенно не церемониться и мимолетная связь с ним не оставляла и следа, а лишь взысканный милостью домоправительницы за неосторожное слово мог рисковать
попасть под красную шапку или даже
в Сибирь…»
Попав в вихрь высшего петербургского света того времени,
в водоворот шумной, с разнообразными, одно за другим сменяющимися впечатлениями придворной жизни, молодая графиня ходила первое время
в каком-то полусне.
— Простите, голубушка, ваше сиятельство, что не
в урочный час вас обеспокоить осмелилась, слава Создателю, что
спать лечь не изволили, ночкой чудною залюбовались, а то разбудить мне пришлось бы вас, потому дело у меня очень спешное… — заговорила вошедшая.
Горничная
спала в соседней комнате.
Екатерина Петровна Бахметьева лежала
в постели, но не
спала, она, впрочем, только что успела лечь, так как не более получаса тому назад от нее вышел граф Алексей Андреевич. На ее губах еще горели его поцелуи,
в ушах раздавались его клятвы и уверения.
Это было вскоре после, вероятно, памятного читателям визита Талечки к своей подруге с вестью о неудачном ходатайстве за нее перед Зарудиным. Отвергнутая самолюбивая девушка была
в отчаянии, оскорбленная
в своем, казалось ей, искреннем чувстве, она искала забвения. Талицкий явился счастливым утешителем, и Екатерина Петровна,
в состоянии какого-то нравственного угара, незаметно поддалась его тлетворному влиянию и также незаметно для себя
пала.
Долго не
спала она
в эту ночь, лежа с открытыми глазами и обдумывая, удается ли ей и ее Сержу вторая главная часть их гнусного плана.
Она быстро вошла
в карету и буквально
упала в ее угол. Сердце ее, казалось, хотело выскочить из высоко колыхавшейся груди, дыхание сперло, и она громко, истерически зарыдала.
Появившаяся душевная крепость, выразившаяся
в ослаблении нервного напряжения, вместе с тем, вдруг ослабила весь ее физический организм, она
пала ниц перед могильною насыпью и глухо зарыдала.
На него
напала смелость отчаяния. Он с ужасом думал, что вот сейчас промчатся эти чудесные мгновения, когда она, его бывшая Талечка, здесь, рядом с ним. Он глядит
в ее дивные глаза, он чувствует ее дыхание.
Кровь фонтаном брызнула из горла, но Настасья Федоровна, как серна, отскочила
в сторону, и ни одна капля ее не
попала на нее. Выпущенная ею из рук бритва со звоном
упала на пол.
Восторженный прием, оказанный ему французами при его вступлении
в Париж, наглядно доказал, что эти последние сами вздохнули свободнее, когда их «железный вождь», увлекший их, подобно стихийной силе, заманчивой, но не сбыточной перспективой завоевания мира,
пал от «роковой улыбки» и мановения руки «русского витязя» — говоря словами другого бессмертного поэта.
В один из длинных зимних вечеров 1814 года, когда Дарья Алексеевна уже
спала, Наталья Федоровна заговорила и заговорила неудержимо.
—
Спит, иди смело! — сказала Паша, провожая брата
в сени.
Василий снова подбежал к ней, занес нож, чтобы повторить удар, но она освободила из-под одеяла правую руку и схватилась за нож убийцы: два пальца ее правой руки
упали на пол и кровь фонтаном брызнула
в лицо Василия.
Слуги принялись за работу. Плита, на внутренней стороне которой была высечена надпись — выражение нежнейших чувств любовника — была быстро поднята и
упала рядом с отверстой могилой,
в которой месяц тому назад бился
в безумном отчаянии граф Алексей Андреевич.
Его взгляд
упал на плиту и на надпись.
В безумной ярости вскочил он на нее и стал топтать надпись ногами.
Вдруг взгляд его
упал на стоявший
в открытой могиле гроб.
— Не трожь… — поспешно остановил его Кузьма, — до начальства упокойницу тревожить нельзя, потому можно через то
в ответ
попасть… Сторожить тебя поставили, а не рукам волю давать…
— Оказия, — разводил, между тем, руками староста, разглядывая труп, — и ведь надо же было ей
в невод
попасть… Да и не впору, потому граф за последние дни и так туча тучей ходит, а тут эдакая
напасть, прости Господи, нанесла ее нелегкая… царство ей небесное, тоже могилку свою, чай, ищет, сердешная.
Это доверие, эта близость, эта беззащитность и,
в конце концов, именно эта легкость исполнения затрудняли дело, парализовали злую волю — рука, уже державшая заряженный пистолет, сама собою разжималась и бессильно
падала.
«Ишь, дрыхнет, — пронеслось
в его голове, — вот что значит иметь светлое прошлое и светлое будущее… я давно не
спал так. Будущее, — повторил он мысленно, — впрочем, он не знает этого будущего, даже очень близкого, и хорошо, что не знает, пусть
спит, скоро так заснет, что не проснется».
Несколько раз он боязливо оглянулся по сторонам и снова стал медленно приближаться к трупу. Сделав над собой неимоверное усилие, он схватил его и повернул навзничь и вдруг встретился с спокойным взглядом мертвых глаз — свет луны
падал прямо
в лицо покойника.
Кое-как влез он
в бричку, и
упав головой
в угол сиденья, со свесившимися с краю брички ногами, заснул как убитый.
Сон был так крепок, что Сергей Дмитриевич несколько минут не мог прийти
в себя и сообразить, где он и что с ним. Его взгляд
упал на сверток одежды Зыбина, на котором он
спал.
Для нашего героя оно заключалось
в том, что ему приходилось оставаться одному, и что за днем обыкновенно следовала ночь, которая дана для того, чтобы
спать, а
спать он не мог — мертвые глаза тотчас же появлялись перед ним, как только он ночью оставался один.
Он чувствовал, как на его лицо
падали ее горячие слезы и не старался освободиться от ее ласк — ему было приятно
в ее объятиях.
Кровь застыла
в жилах Шумского от этой брошенной ему
в лицо позорной клички, и он без чувств
упал с лошади.
Горько зарыдал он
в ответ ей и,
упав на ее грудь, горько плакал, вместе с нею.