Неточные совпадения
Молчалив и задумчив был Андрей Андреевич во
весь длинный путь, коротко, против обыкновения, отвечая на вопросы сына о проезжаемых зданиях. Было
еще рано, довольно пусто на улицах, но город поразил Алексея своим многолюдством —
все его занимало, веселило, его детская голова
не понимала отцовских мыслей.
В начале царствования Александра I, Аракчеев
не занимал никакого особенно важного поста и, оставаясь начальником
всей артиллерии,
не имел
еще тогда видимого влияния на политические и внутренние дела государства, но вскоре новый император также приблизил его к себе, назначил на пост военного министра, который Аракчеев занимал, однако, недолго и, отказавшись сам, был назначен генерал-инспектором
всей пехоты.
Талечка, на самом деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и
не в большом количестве, их дом,
не находилось
еще никого, кто бы заставил
не так ровно забиться ее полное общей любви ко
всему человечеству сердце.
— Ну и пусть ходит, Талечка ее любит, и ей с ней
все веселее, чем одной-то с книгами…
Еще ум за разум зайдет,
не в час будет сказано… А теперь, старуха, пойдем чай пить!.. — уже более ласково сказал он.
«Будь, что будет, — решила она, — чего я так волновалась,
еще ничего
не зная, быть может, он и
не думает обо мне, может быть,
все это только представилось ревнивой Кате, а я глупо поверила ей и вообразила себе Бог знает что…
Аракчеев заметил, что он, капитан, вероятно,
не знает, как силен и строг Аракчеев, а потому, как бы ему, капитану,
не досталось от графа
еще хуже; но Иван Петрович, будучи под влиянием винных паров, ответил, что
не боится ничего и лишь бы только увидеть ему Аракчеева, а уж тогда он ему выскажет
все.
Не о ниспослании именно такого средства она горячо молилась
еще так недавно. Бог, видимо, услышал эту молитву. Он
не внял лишь другой. Он
не вырвал из ее сердца любви к Зарудину и разлука с ним
все продолжала терзать это бедное сердце, что, впрочем, она
не выказывала ни перед кем, упорно продолжая избегать даже произносить его имя, и в чем она старалась
не сознаваться даже самой себе.
«Нет, это уж я клевещу на нее. Что бы сказал Кудрин, угадав эту мою мысль? Он
все еще продолжает благоговеть перед ней… считает ее „
не от мира сего“. Этим он объясняет отказ ее от личного счастья с ним, Зарудиным, и принесение себя в жертву народной пользе, как он называет ее брак с всесильным временщиком…»
— Эту, брат, песню я от тебя слыхал
не раз и меня ты ею
не удивишь, что ты там ни говори, я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему с шалою, но
все же целой головой. Быть может, я продолжаю
еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и вернет тебя в твое нормальное состояние.
Сам Наполеон дивился храбрости русского арьергарда. «Русские гренадеры выказали неустрашимость», — писал он в своем бюллетене. Имя Багратиона, как героя, обошло
всю Россию. За дело при Шенграбене он был произведен в генерал-лейтенанты, получил Георгиевский крест второй степени и командирский крест ордена Марии Терезы от императора Франца; последнего ордена никто из русских
еще не имел.
— Да я разве говорю, чтобы уживаться. Отойти, отстраниться… Граф вас, конечно, обеспечит.
Еще как заживем мы с вами, в любви да согласии, без обмана,
не за углом, а в явь перед
всем народом, в церкви целоваться будем… — опрокидывая для храбрости чуть
не четвертый стакан вина, уже с явной ядовитой насмешкой проговорил Воскресенский.
— Растет сиротинушка,
все папу вспоминает, несмышленыш
еще, так я, прости мне, Господи, ему
не сказывала, что нет у него ни отца, ни имени, а привязалась я к нему, как на самом деле к сыну… уж так привязалась.
— Дайте мне, ваше сиятельство, с мыслями собраться… Как и речь свою начать,
не придумаю… К приезду-то вашему да к беседе этой я уже с полгода, как к исповеди готовилась, даже слегла в постель, истомившися, думала перед вами во
всех моих прежних грехах покаяться, да и в сторону… а тут ноне
еще грех прибавился, так и
не соображу…
Вся дворня и
все село находились в тревожном ожидании этого торжества; одна молодая графиня безучастно переживала день за днем с удручающим душу однообразием, даже приезжавшие на поклон к всевластному графу петербургские гости
не вносили оживления в жизнь молодой женщины,
все еще находившейся под мучительным кошмаром несбывшихся грез и мечтаний, — кошмаром, который, казалось, продолжится бесконечно.
Оба они, повторяем, понимали это, но любовь и молодость брали свое, а общность несчастья, общий висевший над ними роковой приговор, исполнение которого только замедлялось, чего они
не могли
не чувствовать, сблизили их скорее, чем это было бы при обыкновенном положении вещей, и они с какой-то алчностью брали от жизни
все то, что она могла им
еще дать, следуя мудрой русской пословице обреченных на неизбежную гибель и вследствие этого бесшабашных людей — „хоть день, да наш“.
— Катя, какими судьбами?.. —
все еще совершенно
не придя в себя от изумления, произнесла графиня, обнимаясь с подругой.
Посещения графа были хотя редки — он отговаривался делами — но
все же приятно щекотали самолюбие Екатерины Петровны, и сладость этой связи для нее увеличилась
еще тем, что ей казалось, что она мстила ее бывшей подруге Талечке и старухе Хомутовой, поведение которых на похоронах ее матери она
не могла ни забыть, ни простить.
— Только в здоровьи большой изъян от него делается, — продолжала она вслух, — трех дней после того человек
не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо,
все равно, что убивство… Баба-то делается совсем шалая, в умопомрачении, видела я однорядь
еще в своей деревне, одна тоже девка на другой день после этого снадобья Богу душу отдала… Говорю, что
все равно, что убивство, грех, большой грех.
Последнее,
не достигнув
еще полудня, целым снопом блестящих лучей вырвалось в зеркальные окна Зимнего дворца и освещало ряд великолепных комнат, выходивших на площадь, среди которой
не возвышалась
еще, как ныне, грандиозная колонна, так как тот, о которым напоминает она
всем истинно русским людям, наполняя их сердца благоговением, был жив и царствовал на радость своим подданным и на удивление и поклонение освобожденной им Европы.
Увы,
еще не все было кончено, только начинается. Он понял это и несколько времени просидел в бричке,
не шевелясь.
Там
все было, как и ночью: лужа крови, кровавый след, ведущий к лесу, следов других колес, видимо,
не было, значит,
еще никто
не проезжал по этой дороге.
Он искал средства избавиться от нее, желал найти себе занятие, труд, и посвятить ему
всего себя, чтобы забыться в нем — и
не находил. Он принялся читать, но чтение нагоняло на него
еще большую скуку.
— Вот что, Михаил Андреевич, скажу я вам, — начал граф, когда Шумский вошел в его кабинет и остановился перед письменным столом, за которым сидел Аракчеев. — Вам, действительно, здесь трудно найти себе занятие, а без дела жить скучно. В мире для вас
все потеряно, но есть
еще место, где вы можете быть полезным, если
не ближним, то, по крайней мере, самому себе. Ваша жизнь полна горьких заблуждений; пора бы подумать вам о своем спасении и загладить грехи вашей юности молитвою и покаянием.
— Полноте, что за церемонии! Мы бесхитростные иноки; с нами
все светские этикеты можно отложить в сторону. Во-первых, позвольте узнать, где оставлены ваши вещи, а во-вторых, позвольте предложить вам скромную монашескую трапезу. Вы, я думаю,
еще не обедали,
не так как мы уже успели оттрапезовать, несмотря на то, что только первый час в исходе.
Евгений Николаевич, отбросив шпагу, кинулся ей навстречу. Она заметила пятна крови на его платье и, побледнев
еще более,
не говоря ни слова, стояла перед ним, как роковое видение; тщетно Зыбин, совершенно растерянный, хотел рассказать ей, как произошло
все дело, и провести ее в беседку, чтобы она
не видала страданий Хрущева; молодая девушка, чувствуя, что колени ее сгибаются, стояла на пороге с бесстрастным, помутившимся от отчаяния взглядом.
Сам же он с графом Милорадовичем и генерал-адъютантами: князем Трубецким, графом Голенищевым-Кутузовым и другими пошел в малую дворцовую церковь, но узнав, что она, после разных в ней переделок,
еще не освящена, возвратился в большую, где
еще оставалось духовенство после молебствия, и здесь присягнул императору Константину и подписал присяжный лист. Его примеру последовали
все бывшие с ним и
еще разные другие, случившиеся тогда во дворце, военные и гражданские чины.
Твоего предложения прибыть скорее в Санкт-Петербург я
не могу принять и предваряю тебя, что удалюсь
еще дальше, если
все не устроится согласно воле покойного государя.
Он
не скрывал от себя, теперь
еще менее, чем прежде, что повиновение воле брата может подвергнуть его серьезной опасности, но сознание долга превозмогло
все другие чувства.
Прошло, однако, несколько часов в бездейственном ожидании, которым
все усиливалось и напрягалось тревожное любопытство, а великих князей
еще не было.
Хотя государь Николай Павлович был, несомненно, расположен к нему, хотя он был любимцем императрицы Марии Федоровны, знавшей, как привязан был к нему ее покойный сын, но
все же граф Аракчеев хорошо понимал, что ему теперь придется разделить влияние на ход государственных дел с новыми, близкими государю людьми, людьми другой школы, другого направления, которые
не простят ему его прежнего могущества, с которыми ему придется вести борьбу, и
еще неизвестно, на чью сторону станет государь.
Карп Карпович просматривал книги, и хотя по книгам
все, отчеты были верны, исправно подведены итоги и всякие концы; плутней были припрятаны, но всегда находилось что-нибудь, дабы придраться к старосте с тем, чтобы его посечь. Тит, выезжая
еще из тамбовской вотчины, знал уже, что его посекут; но ведь на это барская воля. Барская же воля в этом случае основывалась
не на уликах в плутовстве, а в убеждении, что староста Тит уже непременно плутует, а потому надобно его поучить на будущее время.
— Граф приказал вам ждать! — сказал он, а затем тихо добавил: —
Все ли у вас в порядке, так как граф прогуливался
еще рано утром и заходил в некоторые мызы, где вы, может,
не были, и больным
не было дано помощи.
Семен Павлович с ужасом думал о роковой связи, которая с минуты на минуту могла быть открыта графом Алексеем Андреевичем, хотя и
не прежним властным распорядителем служащих, но
все же могущим путем личного письма к государю погубить такую мелкую сошку, как полковой лекарь, да
еще и за несомненную вину, за безнравственность.
— Да кое-как я ее опять успокоила, ребеночка она сама уложила на диван, с полгода ему,
не более — девочка, крикнул он, да так пронзительно, что сердце у меня захолодело… она его к груди, да, видно, молока совсем нет,
еще пуще кричать стал… смастерила я ему соску, подушек принесла, спать вместе с ней уложила его, соску взял и забылся, заснул, видимо, в тепле-то пригревшись… Самоварчик я соорудила и чайком стала мою путницу поить… И порассказала она мне
всю свою судьбу горемычную… Зыбина она по фамилии…
Жизнь фон Зееманы вели в Москве хотя и
не настолько обособленную, как в Петербурге, что было бы уже совершенно противно вековым уставам гостеприимства Белокаменной, но
все же довольно уединенную — Антон Антонович, ссылаясь на служебные занятия, а Лидия Павловна на детей, которых кроме знакомого нам Антона Антоновича II, было
еще двое: сын Николай, названный в честь Зарудина, и дочь Наталья — в честь Натальи Федоровны Аракчеевой. Оба последние ребенка были также крестники Николая Павловича и графини.
— Ты прав, дружище; я
все еще прежний старый фантазер, пятнадцать долгих лет
не угомонили меня.
Перед ликом Того, Кто сам был всепрощение, она, конечно, простила
все прошлое своей несчастной дочери и, казалось, любовь к ней в ее материнском сердце загорелась
еще сильнее, чем прежде. Ольга Николаевна молила Бога спасти ее, если это
не идет в разрез Его божественной воле.
— Мы видим из речей ваших, — перебили его поселяне, — что вы
еще ничего
не знаете и имеете простую душу; посмотрите, как нас морят; в магазине, верно,
весь хлеб отравлен; нет места, где бы
не было положено яду. Страшно подойти к колодцам; куда ни пойдешь, везде думай о смерти — и от кого? От начальников, ведь нам
все открыл Богоявленский.
Полковник Бутович лежал, прислонясь к стене, в сюртуке и белой жилетке, два ребра были выворочены. У его ног лежал убитый штабс-лекарь Богоявленский. Далее поручик Панов. Последний лежал ничком в луже крови и хрипел. Один Забелин в забытье карабкался по стене и, будучи в силах
еще держаться на ногах, ничего
не видя вокруг себя,
весь в ранах, поправляя волосы,
не переставал бранить поселян, которые насмехались над ним, подставляли ему зеркало, предлагая посмотреть на себя.
На площадь, между тем, привели
еще двух офицеров: одного заведывающего полковыми мастерскими, а другого из немцев, но их уже
не убили, а отдали под арест к Панаеву, который успел убедить поселян, что
все офицеры, которых они подозревают, будут примерно наказаны самим государем, а если они убьют их, то сами за это поплатятся.
— Кровожадные злодеи! — сказал им государь. —
Еще не успели умыть рук ваших от невинной крови и дерзаете предстать ко мне. Знаю
все ваши дерзкие замыслы. Кого вы убили? Начальников, Богом и мною поставленных!..
Отголоски этого царского приема какими-то неведомыми путями достигли до военных поселений ранее возвращения депутатов, и томительное беспокойство служило причиною
все еще продолжавшихся бурных выходок, но уже носивших лишь характер угроз,
не приводимых в действие.
Несмотря на пройденную им солдатскую лямку, нося которую он верой и правдой служил своему государю, ему
все еще казалось, что вина его далеко им
не искуплена.
Но это горе было только преддверием другого — сильнейшего.
Не прошло и двух месяцев после смерти Ольги Николаевны, как Петра Валерьяновича поразил первый удар апоплексии, за которым вскоре последовал второй, и несчастный,
еще сравнительно молодой мужчина оказался на
всю жизнь прикованным к креслу на колесах.