Неточные совпадения
А Нинка
говорила с одушевлением, все так же волнуясь в
душе...
Марк расхохотался, охватил Нинку за плечи и стал горячо целовать. Она удивленно и обиженно отстранилась. Хотелось продолжать
говорить о том важном, чем она жила и во что необходимо было посвятить Марка, непонятно было, чего он расхохотался. Но он еще горячей припал к ее губам, целовал, ласкал и вскоре в страстный вихрь увлек
душу Нинки.
— Тебе совсем неинтересно меня слушать. Я решила не
говорить с тобой о том, что у меня на
душе. Да и сама решила этим не интересоваться. Так дико — заниматься собственною личностью! Ведь правда?
И, глядя с прежним вызовом, Нинка стала
говорить, что у нее две «
души», — поганое слово, но другого на место его у нас еще нету. Две
души: верхняя и нижняя. Верхняя ее
душа — вся в комсомоле, в коммунизме, в рациональном направлении жизни. А нижняя
душа против всего этого бунтует, не хочет никаких пут, хочет думать без всяких «азбук коммунизма», хочет иметь право искать и ошибаться, хочет смотреть на все, засунув руки в карманы, и только нахально посвистывать.
Губы крупные; когда серьезны, то ничего, а усмехнется — сразу я чувствую, что пошлая
душа и дурак, хотя
говорит очень складно.
Она верно определила все наши писания: интеллигентщина и упадочничество. Очень резко отзывалась о Нинке: глубочайший анархизм мелкобуржуазного характера, ей не комсомолкой быть и ленинкой, а мистической блоковской девицей с тоскующими глазами. Про меня
говорила мягче: споткнулась на ровном месте, о такую ничтожную спичку, как неудачная любовь, но есть в
душе здоровый революционный инстинкт, он меня выведет на дорогу. Над всем этим надо подумать.
Когда общаюсь с тобой, мне хочется шарлатанства, озорства, «свободы мысли». И всею
душою я отдыхаю с Басей.
Поговоришь с нею, — и как будто воздух кругом становится чистым и свежим. Вообще меня вуз не удовлетворяет. Эх, не наплевать ли мне на все вузы и не уйти ли на производство? Там непосредственно буду соприкасаться с живыми силами пролетариата. Бася меня устроит.
Голос у нее был очень уверенный, идущий из
души. Она вдруг понравилась Лельке. Буераков разозлился, стал нападать на женщин,
говорить о развале семьи. Только мужу и остается, что уходить.
Весь этот день она промучилась, и самолюбие сильно страдало, когда вспоминала общий смех себе вдогонку. Вечером случайно узнала в ячейке, что Царапкин — комсомолец, да еще активист. Вспомнила, что даже имела с ним кой-какие дела. Бася решила пойти к нему на дом и
поговорить по
душам.
Вышла Лелька из столовой. Захотелось ей пройтись. Осенние дни все стояли солнечные и сухие. Солнышко ласково грело. Неприятный осадок был в
душе от всего, что
говорил инженер Сердюков; хотелось встряхнуться, всполоснуть
душу, смыть осадок. Так все трезво, так все сухо. Так буднично и серо становится, так смешно становится чем-нибудь увлекаться. Даже Буераков — и тот давал
душе больше подъема, чем этот насмешливый, до самого нутра трезвый человек, более, однако, нужный для завода, чем тысяча Буераковых.
Все эти дни Долли была одна с детьми. Говорить о своем горе она не хотела, а с этим горем на
душе говорить о постороннем она не могла. Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет всё, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении с ней, его сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утешения.
И оба уходят, каждый под свою смоковницу, оба продолжают кровопивствовать, и каждый в глубине
души говорит: «Ну, где ж это видано! у каких таких народов слыхано… ах, прах те побери!»
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины
души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Архивны юноши толпою // На Таню чопорно глядят // И про нее между собою // Неблагосклонно
говорят. // Один какой-то шут печальный // Ее находит идеальной // И, прислонившись у дверей, // Элегию готовит ей. // У скучной тетки Таню встретя, // К ней как-то Вяземский подсел // И
душу ей занять успел. // И, близ него ее заметя, // Об ней, поправя свой парик, // Осведомляется старик.
Ты
говорил со мной в тиши, // Когда я бедным помогала // Или молитвой услаждала // Тоску волнуемой
души?
Что ни
говорите, ведь от
души зависит тело.
— Ах, Павел Иванович, Павел Иванович! —
говорил старик Муразов, качая <головою>. — Как вас ослепило это имущество! Из-за него вы и бедной
души своей не слышите!