Неточные совпадения
Марк внимательно поглядел на нее, и
губы его нетерпеливо дернулись, совсем как у избалованного ребенка. Нинка вдруг вспомнила слова Баси о его бесчисленных романах, предсказание ее, что она, Нинка, влюбится
в него. «Ого! Еще поглядим!»
Марк отшатнулся, закусил
губу и отошел
в угол. Нинка проговорила равнодушно...
Была у Нинки особенность, Марк всегда ею любовался. Черные брови ее были
в непрерывном движении: то медленно поднимутся высоко вверх, и лицо яснеет; то надвинутся на лоб, и как будто темное облако проходит по лицу. Сдерживая на тонких
губах улыбку, он смотрел
в ее лицо, гладил косы, лежавшие на крепких плечах, и сладко ощущал, как к коленям его прижималась молодая девическая грудь.
Марк расхохотался, охватил Нинку за плечи и стал горячо целовать. Она удивленно и обиженно отстранилась. Хотелось продолжать говорить о том важном, чем она жила и во что необходимо было посвятить Марка, непонятно было, чего он расхохотался. Но он еще горячей припал к ее
губам, целовал, ласкал и вскоре
в страстный вихрь увлек душу Нинки.
То, чем она жила, — для нее все это было так страшно, она ждала от него четкого ответа, как от старшего товарища и друга. Когда он посмеивался на ее откровенности, она думала: он знает
в ответ что-то важное; разговорятся когда-нибудь хорошо, и он ей все откроет. А ему это просто было — неинтересно. Интересны были только
губы и грудь восемнадцатилетней девчонки, интересно было «сорвать цветок», — так у них, кажется, это называется.
(Общий дневник. Почерк Лельки.) — Нинка! Ты за последний месяц так изменилась, что тебя не узнаешь. Белые, страдающие
губы, глаза погасли. У тебя всегда
в них был оттенок стали, я его очень любила, — теперь его нету. Разговариваешь вяло. Мне тебя так жалко, жалко! Хочется взять за голову, как младшую сестренку, кем-то обиженную, и говорить нежные, ласковые слова, и защитить тебя от кого-то.
14 февр. — На собрании я выступила, рядом сидел Шерстобитов. Внутри я очень волновалась, но, кажется, говорила вполне спокойно. Только, по словам Женьки,
губы стали очень бледные. Рассказала, как плохо бюро осведомлено о работе курсовых коллективов, какую чепуху несет
в нашем коллективе руковод политкружка. Коснулась и бытового разложения Шерстобитова. Женька уверяет, — говорила очень твердо и умно.
Вот уже год, как я не видала тебя, не отвечала на твои письма, целый год я старалась побороть себя, и поборола, правда. Когда я увижу тебя, когда твои
губы протянутся для поцелуев, опять
в груди у меня начнет что-то трепетать, опять голова закружится, но все это будет происходить
в глубине, а внешне я имею настолько сил, что просто протяну тебе руку, и мы будем говорить о твоей жизни, о твоих переживаниях, но ни слова уже не скажем ни обо мне, ни о нашей «любви».
Она мне представляется
в виде широко открытых глаз, влажных
губ и порывистого дыхания. Знай же, твою страсть я презираю, больше никогда не повторится то, что было, я стала другой.
Он
в бешенстве закусил
губы и пошел прочь.
Но — я не хочу, чтобы вы видели складку горечи у моих
губ, моя гордость запрещает ее показывать. Мои милые товарищи-пролетарии! Все-таки трудно интеллигенту обломать себя, перестроиться, тщательно очиститься от всякой скверны и идти
в ногу с лучшими партийцами. Нет-нет, да и споткнусь, а то и упаду, а потом встаю и иду снова. Кто посмеет сказать, что я не двигаюсь? Продолжайте верить
в меня как
в сильную, трудоспособную ленинку, а вот цену всему этому вы не узнаете.
— Работа
в нашей ячейке — ни к черту не годная. Ты только речи говоришь да резолюции проводишь, а все у нас идет самотеком. Ребята такие, что мы только компрометируем ленинский комсомол. Членских взносов не платят по два, по три года, девчата только о шелковых чулках думают,
губы себе мажут, ребята хулиганят. Кто самые первые хулиганы на все Богородское? Спирька Кочерыгин да Юрка Васин, — наши ребята. Надо таких всех пожестче брать
в оборот. Не поддадутся — вон гнать.
Наружность Арона была ужасная, и он ни
в чем не походил на сестру. Бася была красавица. Арон был безобразен: огромная голова, вывороченные
губы, узенькие плечи, выдавшиеся вперед;
в веснушках, и весь рыжий: не только волосы рыжие, но и брови, даже ресницы на припухших веках были бледно-рыжие.
Глазки за припухшими веками засветились глубоко серьезным светом;
в углах толстых
губ дрожала добродушная насмешка: как будто для себя, внутри, Арон соглашался далеко не со всем тем, что излагал ребятам.
Что Арон аполитичен, это сразу настроило Лельку против него. И, оказывается, ему совсем все равно, придет ли социализм или нет. Она вспомнила усмешку
в его
губах, когда он излагал
в своем кружке возражения Энгельса Дюрингу. Чего доброго, он, может быть, даже — идеалист!
Долго комсомолия аплодировала, волновалась и переговаривалась. Потом взошел на трибуну худощавый парень с бледным лицом, — его Лелька мельком видала
в ячейке. Говорил он глуховатым голосом, иногда не находя нужных слов. Брови были сдвинутые, а тонкие
губы — энергичные и недобрые.
И там продолжали спорить. Лельке очень понравился Ведерников. Гордые глаза, презрительно сжатые, энергические
губы — настоящий пролетарий. И это милое «понимашь». И согласна она была как раз с ним, и спорила
в его защиту. Но он пренебрежительно пробегал по Лельке взглядом и не обращал на нее никакого внимания. Это больно задевало ее. Юрка, с забинтованной головой и счастливым лицом, все время старался держаться поближе к Лельке.
Он говорил, глядя ясными глазами, и по
губам пробегала весело-насмешливая улыбка. Лелька с обидой заметила, что он, кажется, умнее Ведерникова, тверже разбирается
в вопросах и начитаннее. Камышов продолжал...
А с другими девчатами болтал, распускал суровые свои
губы в улыбку, даже возился и обнимал за плечи.
Бой разгорался. Падали убитые и раненые. Лелька руководила своим взводом, назначала отвечать тому, кто, думала, лучше ответит. А украдкою все время наблюдала за Ведерниковым во вражеском взводе. Она было позвала его
в свой отряд, но Ведерников холодно ответил, что пойдет к Оське, и сейчас же от нее отвернулся. И теперь, с сосущей болью, Лелька поглядывала на его профиль с тонкими, поджатыми
губами и ревниво отмечала себе, что вот с другими девчатами он шутит, пересмеивается…
И Лелька быстро села. Этого тут не полагалось, но все неистово захлопали, — сначала публика, потом бойцы, потом и сам Черновалов. Хлопали оба взвода одинаково. И вдруг среди приветственно улыбающихся, дружеских лиц Лелька заметила бледное лицо Ведерникова. Он один среди всех не хлопал. Сидел, скучливо глядел
в сторону. Лелька закусила
губу и низко опустила голову.
Вглядываясь
в любимую со страдающим желанием, он с удивлением спрашивал себя: да неужели было, что она с мерцающими из-под ресниц глазами давала горячо ласкать себя, жарко целовала вот этими строгими
губами?
Лелька нахмурилась, перестала петь и испуганно прикусила
губу. Позор! Ой, позор! Комсомолка, теперь даже член партии уже, — и вдруг сейчас разревется! Быстро ушла за кулисы,
в самом темном углу прижалась лбом к холодной кирпичной стене, покрытой паутиной, и сладко зарыдала.
Ее мучило и оскорбляло: во время ласк глаза его светлели, суровые
губы кривились
в непривычную улыбку. Но потом на лице появлялось нескрываемое отвращение, на вопросы ее он отвечал коротко и грубо. И даже, хотя бы из простой деликатности, не считал нужным это скрывать. А она, — она полюбила его крепко и беззаветно, отдалась душою и телом, гордилась его любовью, любила за суровые его глаза и гордые
губы, за переполнявшую его великую классовую ненависть, не шедшую ни на какие компромиссы.
Арон ответил, пряча улыбку
в толстых
губах...
Теперь никогда, прощаясь, он не сговаривался с нею о новой встрече. И каждый раз у нее было впечатление, что он уходит навсегда. Никогда уже больше он не звал ее к себе, и она не смела к нему прийти. А через неделю, через две он неожиданно приходил к ней, надменные
губы кривились
в улыбку. И с пронзающей душу болью Лелька догадывалась, что он просто не выдержал, — пришел, а
в душе презирает себя за это.
Юрка отвернулся, закусил
губу и хлестнул вожжою лошадь. Мальчик не отставал. Вязнул ногами
в талом снеге, останавливался
в раздумьи и опять бежал следом, и повторял, плача...
На хороших лошадях,
в щегольских санках, приехал Оська Головастов с товарищем Бутыркиным, местным активистом
в районном масштабе. Пили чай, обменивались впечатлениями от работы
в своих районах. У Оськи по
губам бегала хитрая, скрытно торжествующая улыбка. Он спросил...
Юрка завез Нинку
в Полканово и поехал к себе
в Одинцовку. Там,
в барском доме, тоже было общее смущение. Ведерников чесал
в затылке,
губы его закручивались
в сконфуженную улыбку.