Неточные совпадения
— Ну, наконец, нашли! В 38 полевом подвижном госпитале не хватает одного младшего ординатора, присутствие признало
его больным. Вы вызваны на
его место…
Вот как раз ваш главный врач, представьтесь
ему.
— Врешь! Притворяешься! Великолепно можешь ходить!.. У меня, брат, у самого еще больше, а
вот хожу!.. Да это пустяки, помилуйте! — обратился
он к врачу. — Это у большинства так… Мерзавец
какой! Сукин сын!
— Нет, господа, вы мне
вот что скажите, — вдруг вмешался
он. — Ну,
как, —
как я буду брать сопку?!.
Вот,
как англичане: возьмутся за что, — все под
ними запищит.
—
Какие…
Вот, Мищенко разве… Да нет, что
он! Кавалерист по недоразумению… А
вот,
вот: Стессель! Говорят, львом держится в Артуре.
— Конечно, заявляли. И инспектору госпиталей, и Горбацевичу. «Вы здесь нужны, подождите!» А у меня одна смена белья;
вот кожаная куртка, и даже шинели нет: месяц назад
какие жары стояли! А теперь по ночам мороз! Просился у Горбацевича хоть съездить в Харбин за своими вещами, напоминал
ему, что из-за
него же сижу здесь раздетый. «Нет, нет, нельзя! Вы здесь нужны!» Заставил бы я
его самого пощеголять в одной куртке!
—
Как? Вполне ясно, в войне наступает перелом. До сих пор мы всё отступали, теперь удержались на месте. В следующий бой разобьем япошек. А
их только раз разбить, — тогда так и побегут до самого моря. Главная работа будет уж казакам… Войск у
них больше нет, а к нам подходят все новые… Наступает зима, а японцы привыкли к жаркому климату.
Вот увидите,
как они у нас тут зимою запищат!
— И что
им, ворам, до наступления маньчжурской армии!
Как они могут об этом говорить и смотреть друг другу в глаза?.. И я не понимаю: ведь
вот Давыдов каждый месяц посылает жене по полторы, по две тысячи рублей: она же знает, что жалованья
он получает рублей пятьсот. Что
он ей скажет, если жена спросит, откуда эти деньги? Что будет делать, если об этом случайно узнают
его дети?
И
вот врач подходит к больному не с мыслью,
как ему помочь, а с вопросом, не притворяется ли
он.
Ранены были
они вот как: полк пришел с позиции на отдых в деревню; один солдат захватил с собою подобранную на позициях неразорвавшуюся японскую шрапнель; солдаты столпились на дворе фанзы и стали рассматривать снаряд: вертели
его, щелкали, начали отвертывать дистанционную трубку.
—
Вот еще новая обуза свалилась на плечи! — раздраженно говорил
он нашим сестрам. —
Как я теперь всех вас буду перевозить?
И ехали мимо повозки. И проезжали люди с виноватыми лицами, стараясь не смотреть на лежащего человека. Вспоминалось,
как все жадно справлялись, — защищает ли нас кто сзади, есть ли за нами прикрытие? Там бились люди, спасая нас, тоже
вот и этот умиравший. Теперь, ненужный,
он валялся в пыли на откосе, и все старались поскорее проехать мимо, чтоб не обжег
их скорбный упрек, глядевший из мутившихся глаз.
— У нас кабель, а
вот у капитана все понтоны попали в гости к японцам. Понтонному батальону приказали идти в прикрытие на Хуньхе,
как пехоте. Отступают
они, — а понтоны все
вот они! «Чего вы не уехали?» — «Да нам не было приказу». Так и бросили понтоны, еле успели увести лошадей!.. То есть такая бестолочь!..
Вот едут. Все без голов, ей-богу! Это вам только так кажется, что с головами. Головы все назади потеряны.
— Казаки поднесли, дай
им бог здоровья… Вижу, едут все пьяные… Говорю: дали бы солдату рюмочку! — «Зачем рюмочку?
Вот тебе кружка, нам не жалко. Сейчас ханшинный завод у китайцев обчистили». Выпил кружку.
Как пил, — скверно так, противно! А выпил, — теплота пошла по жилам, рука сама собой за другой кружкой потянулась. Главное дело, без денег, чудак человек.
—
Вот! Выпиваю! — вызывающе говорил первый солдат.
Он остановился перед мордою моей лошади и демонстративно стал пить из горлышка ром. Потом оторвался от бутылки, взглянул на меня. — Ставь под ружье, ну!.. С-сукины дети!.. Сами,
как черти, пьяные. «Где водку достал? Не продавать нижнему чину водки!.. Под ружье на четыре часа!..» Ну, ставь под ружье! Ставь, что ли!
— Черт знает, —
какое холуйство! Сидят, развалились, пьянствуют в первом классе, а пассажирам негде сесть. Раз
они рабочие, передовые люди, то должны бы понимать, что мы здесь не офицеры, не буржуазия, а просто проезжие… Извольте видеть, —
вот какая у нас революция!
— Приходит она, этта, ко мне поутру, — говорил старший младшему, — раным-ранешенько, вся разодетая. «И что ты, говорю, передо мной лимонничаешь, чего ты передо мной, говорю, апельсинничаешь?» — «Я хочу, говорит, Тит Васильевич, отныне, впредь в полной вашей воле состоять». Так
вот оно как! А уж как разодета: журнал, просто журнал!
В нужные минуты он ласково и подобострастно останавливал его и уговаривал, не давал ему оделять, как «тогда», мужиков «цигарками и ренским вином» и, Боже сохрани, деньгами, и очень негодовал на то, что девки пьют ликер и едят конфеты: «Вшивость лишь одна, Митрий Федорович, — говорил он, — я их коленком всякую напинаю, да еще за честь почитать прикажу —
вот они какие!» Митя еще раз вспомянул про Андрея и велел послать ему пуншу.
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. //
Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: //
Вот как убил
он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди
вот какие: // Мы
их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве
их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас
они… // Итак, дай Бог
им долги дни!
Но
вот уж близко. Перед
ними // Уж белокаменной Москвы, //
Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы!
как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! //
Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва…
как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! //
Как много в
нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к
ним; ты
их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к
ним и носу не покажешь. // Да
вот…
какой же я болван! // Ты к
ним на той неделе зван. —
И долго, будто сквозь тумана, // Она глядела
им вослед… // И
вот одна, одна Татьяна! // Увы! подруга стольких лет, // Ее голубка молодая, // Ее наперсница родная, // Судьбою вдаль занесена, // С ней навсегда разлучена. //
Как тень она без цели бродит, // То смотрит в опустелый сад… // Нигде, ни в чем ей нет отрад, // И облегченья не находит // Она подавленным слезам, // И сердце рвется пополам.