Неточные совпадения
— Милый парень
этот Шеметов. Смотрит исподлобья, голос свирепый, а
такая мягкая, деликатная душа. На голоде Вегнер заболел у нас сыпным тифом. Посмотрел бы ты,
как он за ним ухаживал: словно мать.
—
Как все точно! Я только говорил вам, что слышал на голоде от одного пономаря о
таком способе. А вы каждый день рассказываете,
как будто все
это и вправду было, — даже знаете, что именно я шел покупать к какому-то лавочнику.
— Удивительное дело. Ты согласен, что он насквозь пропитан филистерством;
как же
это филистерство может не отражаться на самой сути его построений?
Как будто филистерство —
это так себе, маленький придаток, который не стоит ни в
какой связи с остальным.
— Видишь ли, мне говорила Варя, ты знал в Петербурге ее двоюродную сестру Засецкую; она кончила на фельдшерских курсах двумя годами раньше Вари.
Так вот,
эта Засецкая теперь замужем здесь за членом управы Будиновским — либеральный земец, влиятельный человек. Познакомься с ними, они
как раз третьего дня приехали на неделю из деревни. Ты человек солидный. Подействуй на Будиновского, уговори его, чтоб Варе сократили срок службы в земстве.
— Я очень рада, мне Варенька столько рассказывала про вас. Она ужасно рада, что вы перебираетесь из Пожарска в Томилинск… Я
эти дни
как раз вспоминала об вас: я вот читаю Варенькину книжку, Энгельса, «О происхождении семьи», с вашею надписью ей…
Какая книжка, просто замечательно!
Так глубоко,
так ясно все изложено…
Как неопровержимо доказывается правильность материализма…
— Видите ли… Вы сейчас рассказывали,
как довольна управа службою Варвары Васильевны. Ей еще год нужно отслужить стипендию… Нельзя ли, во внимание к ее выдающейся деятельности, устроить
так, чтоб простить ей
этот год?
— А мы с Катей приехали, сунулись к тебе, — обратился Сергей к Варваре Васильевне. — Тебя нету, сидит только девица
эта…
Как ее? С психологической
такой фамилией. Сказала, что вы сюда пошли… Ну, а ты, шиш,
как поживаешь? — спросил он Коку. — Дифтеритом не заразился еще? Пора бы, брат, пора бы тебе схватить хороший дифтеритик.
— А
какую прекрасную публичную лекцию в пользу
этого общества прочел у нас недавно Осьмериков, Алексей Кузьмич, — обратилась Марья Михайловна к Токареву. — О рентгеновских лучах…
Это учитель гимназии нашей, —
такой талантливый человек, удивительно! И
как его дети любят! Вот, если бы у нас все
такие учителя были, я бы не боялась отдать Коку в гимназию.
— Эх, славная вещь гроза! Люблю ее! Странное она производит впечатление; она
так поднимает, в ней есть что-то
такое уверенное, несомненное и творческое… Кажется, — здесь, под грозой, не может быть никаких раздумий и колебаний; все, что будешь делать, будет хорошо нужно и будет
как раз то, что и следовало делать. А
как это хорошо, — действовать, не раздумывая, когда тебя подхватит и понесет вперед большая, могучая сила!..
— Черт знает, что
такое! — возмутилась Таня. — Вот
так вопросы! На два, на десять шагов вперед! Что мне за дело до
этого? Я хочу идти полным шагом, и плевать мне на все и на всех. Кто отстанет, — догоняй, а этак,
как начнут все один к другому приноравливаться, то все и будут топтаться на месте!
— И ведь
как все вышло! — рассказывала Таня. — Идем, — что-то в стороне белеет. Митрыч говорит: река!.. Все-таки свернули. А
это она! Стоит на полянке и щиплет траву.
—
Как же, слышал. Книжки тоже кой-какие читал об
этом… — Балуев помолчал. — Думается мне, не с того конца вы подходите к делу. Оно гладко пишется в книжках, логически, а только книжка, знаете, она больше по верхам крутится, больно много сразу захватить хочет. Оно то, да не то выходит. Смотришь в книжку — вот
какие вопросы. И в волосы из-за них вцепиться рад всякому. А кругом поглядишь — что
такое? И вопросы другие, и совсем из-за другого ссориться надо.
—
Это в ваших устах звучит ново!.. Я думал, вы согласитесь с тем, что непримиримость нужна прежде всего именно в жизни, что честные люди должны словом и делом доказывать, что подлость есть подлость,
так же уверенно и смело,
как нечестные люди доказывают, что подлость есть самая благородная вещь.
Наверху было темно. Но в
этой темноте
так же,
как в гостиной, все жило и двигалось. Ветер в саду гудел глухо и непрерывно, то усиливаясь, то ослабевая. На дворе отрывисто лаяла собака, словно прислушиваясь к собственному лаю, и заканчивала протяжным воем. Полуоторванный железный лист звякал на крыше сарая. Сергей остановился посреди комнаты. Он медленно дышал и пристально вглядывался в темноту.
— Я уж несколько лет замечаю
это на самой себе. Что
такое делается? Во мне все словно сохнет,
как сохнет ветка дерева. Ее форма, весь наружный вид — все
как будто остается прежним, но в ней нет гибкости, нет жизни, она мертва до самой сердцевины. Вот
так и со мною.
Как будто ничего не изменилось. Взгляды, цели, стремления — все прежнее, но от них все больше отлетает дух…
Вы хотите каждого, первого встречного человека любить горячо,
так сказать, «конкретно»,
как близкого, —
это прямо невозможно.
Все-таки
это еще ничего не доказывает; на страдания чужого человека невозможно отзываться
так же горячо,
как на страдания близкого.
— Все-таки мне кажется, что вы меньше всех других имеете право
так поступать. Вам жить тяжело,
это я теперь вижу. Но я слышал,
как восторженно отзываются об вас все, с кем вы сталкиваетесь, вижу,
каким светлым лучом вы везде являетесь…
Какое вы имеете право уходить из жизни только потому, что вам самой тяжело? Неужели
это не самый грубый эгоизм?
— Соленый
какой! Теперь, я знаю, на несколько дней раскиснешь. Помню, раз пришлось принять, — три дня после
этого голова
как будто тряпками была набита… — Сергей помолчал и сконфуженно усмехнулся. — Черт знает что я
такое выкинул!
Токарев после всего вчерашнего чувствовал себя,
как в похмелье. Что
это произошло? И разговоры Сергея, и признания Варвары Васильевны, и припадок Сергея — все сплошь представлялось невероятно диким и больным кошмаром. И собственные его откровенности с Варварой Васильевной, — он
как будто высказал их в каком-то опьянении, и было стыдно. Что могло его
так опьянить? Неожиданная откровенность Варвары Васильевны?
Этот странный гул сада, который напрягал нервы и располагал к чему-то необычному, особенному?
Какое у Варвары Васильевны было сейчас спокойное, веселое лицо… Да уж не сон ли то, что он слышал от нее вчера, в
этот страшный вечер? И всегда она
такая,
как теперь, — ровная, спокойная,
как будто вся на туго натянутых вожжах. Токареву становилось страшно — страшно от глубины и безбоязненности той тайной драмы, которую
так невидно переживала в душе Варвара Васильевна…
Жизнь вдруг стала для него страшна. Зашевелились в ней тяжелые, жуткие вопросы… В последнее время он с каждым годом относился к ней все легче. Обходил ее противоречия, закрывал глаза на глубины. Еще немного — и жизнь стала бы простою и ровною,
как летняя накатанная дорога. И вот вдруг
эта смерть Варвары Васильевны… Вместе с ее тенью перед ним встали полузабытые тени прошлого. Встали близкие, молодые лица. Гордые и суровые, все они погибли
так или иначе — не отступили перед жизнью, не примирились с нею.
Но когда он почувствовал стыд, он возмутился. Чего стыдиться? Что он сделал плохого и
как же ему жить? Ведь все, что случилось с Варварой Васильевной, до безобразия болезненно и ненормально. Люди остаются людьми, и нужно примириться с
этим. Он — обыкновенный, серенький человек и, в качестве такового, все-таки имеет право на жизнь, на счастье и на маленькую, неопасную работу.
— Да. Видите, оно
так и есть. Но однажды — помните, в тот вечер, когда с вами произошел припадок, — она созналась мне, что чувствует приближение и победу «невидимого». Чтоб не покориться ему, она видела только одно средство — смерть. Но чтоб
эта смерть поменьше доставила горя близким. Разговор был чисто отвлеченный… Ну, а перед самою смертью, почти уже в бреду, она взяла с меня слово никому не рассказывать о нашем разговоре…
Как вы думаете, можно из
этого что-нибудь заключить?
И вот я теперь нахожусь
как раз в
таком положении. Но суть в том, что
это прошлое уже отравило меня, — я ужасаюсь пустоты, в которую иду, я не могу жить без смысла и без цели. А крыльев нет, которые подняли бы над болотом.
Вдали раздался шорох,
как будто шаги. Токарев вздрогнул, отскочил от дерева и стал вглядываться. Нет все было тихо. Сергей
так скоро не мог вернуться.
Это, должно быть, пробежал внизу Сбогар.
Неточные совпадения
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были
какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то
это клевета, ей-богу клевета.
Это выдумали злодеи мои;
это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не
такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой,
какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал
такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай,
какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что
это за жаркое?
Это не жаркое.
Хлестаков (пишет).Ну, хорошо. Отнеси только наперед
это письмо; пожалуй, вместе и подорожную возьми. Да зато, смотри, чтоб лошади хорошие были! Ямщикам скажи, что я буду давать по целковому; чтобы
так,
как фельдъегеря, катили и песни бы пели!.. (Продолжает писать.)Воображаю, Тряпичкин умрет со смеху…
Хлестаков. Черт его знает, что
такое, только не жаркое.
Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.)Мошенники, канальи, чем они кормят! И челюсти заболят, если съешь один
такой кусок. (Ковыряет пальцем в зубах.)Подлецы! Совершенно
как деревянная кора, ничем вытащить нельзя; и зубы почернеют после
этих блюд. Мошенники! (Вытирает рот салфеткой.)Больше ничего нет?
Городничий.
Как же вы
это так допустили?