Неточные совпадения
— Милый парень
этот Шеметов. Смотрит исподлобья, голос свирепый, а
такая мягкая, деликатная душа. На голоде Вегнер заболел у нас сыпным тифом. Посмотрел бы ты,
как он за ним ухаживал: словно мать.
—
Как все точно! Я только говорил вам, что слышал на голоде от одного пономаря о
таком способе. А вы каждый день рассказываете,
как будто все
это и вправду было, — даже знаете, что именно я шел покупать к какому-то лавочнику.
— Удивительное дело. Ты согласен, что он насквозь пропитан филистерством;
как же
это филистерство может не отражаться на самой сути его построений?
Как будто филистерство —
это так себе, маленький придаток, который не стоит ни в
какой связи с остальным.
— Видишь ли, мне говорила Варя, ты знал в Петербурге ее двоюродную сестру Засецкую; она кончила на фельдшерских курсах двумя годами раньше Вари.
Так вот,
эта Засецкая теперь замужем здесь за членом управы Будиновским — либеральный земец, влиятельный человек. Познакомься с ними, они
как раз третьего дня приехали на неделю из деревни. Ты человек солидный. Подействуй на Будиновского, уговори его, чтоб Варе сократили срок службы в земстве.
— Я очень рада, мне Варенька столько рассказывала про вас. Она ужасно рада, что вы перебираетесь из Пожарска в Томилинск… Я
эти дни
как раз вспоминала об вас: я вот читаю Варенькину книжку, Энгельса, «О происхождении семьи», с вашею надписью ей…
Какая книжка, просто замечательно!
Так глубоко,
так ясно все изложено…
Как неопровержимо доказывается правильность материализма…
— Видите ли… Вы сейчас рассказывали,
как довольна управа службою Варвары Васильевны. Ей еще год нужно отслужить стипендию… Нельзя ли, во внимание к ее выдающейся деятельности, устроить
так, чтоб простить ей
этот год?
— А мы с Катей приехали, сунулись к тебе, — обратился Сергей к Варваре Васильевне. — Тебя нету, сидит только девица
эта…
Как ее? С психологической
такой фамилией. Сказала, что вы сюда пошли… Ну, а ты, шиш,
как поживаешь? — спросил он Коку. — Дифтеритом не заразился еще? Пора бы, брат, пора бы тебе схватить хороший дифтеритик.
— А
какую прекрасную публичную лекцию в пользу
этого общества прочел у нас недавно Осьмериков, Алексей Кузьмич, — обратилась Марья Михайловна к Токареву. — О рентгеновских лучах…
Это учитель гимназии нашей, —
такой талантливый человек, удивительно! И
как его дети любят! Вот, если бы у нас все
такие учителя были, я бы не боялась отдать Коку в гимназию.
— Эх, славная вещь гроза! Люблю ее! Странное она производит впечатление; она
так поднимает, в ней есть что-то
такое уверенное, несомненное и творческое… Кажется, — здесь, под грозой, не может быть никаких раздумий и колебаний; все, что будешь делать, будет хорошо нужно и будет
как раз то, что и следовало делать. А
как это хорошо, — действовать, не раздумывая, когда тебя подхватит и понесет вперед большая, могучая сила!..
— Черт знает, что
такое! — возмутилась Таня. — Вот
так вопросы! На два, на десять шагов вперед! Что мне за дело до
этого? Я хочу идти полным шагом, и плевать мне на все и на всех. Кто отстанет, — догоняй, а этак,
как начнут все один к другому приноравливаться, то все и будут топтаться на месте!
— И ведь
как все вышло! — рассказывала Таня. — Идем, — что-то в стороне белеет. Митрыч говорит: река!.. Все-таки свернули. А
это она! Стоит на полянке и щиплет траву.
—
Как же, слышал. Книжки тоже кой-какие читал об
этом… — Балуев помолчал. — Думается мне, не с того конца вы подходите к делу. Оно гладко пишется в книжках, логически, а только книжка, знаете, она больше по верхам крутится, больно много сразу захватить хочет. Оно то, да не то выходит. Смотришь в книжку — вот
какие вопросы. И в волосы из-за них вцепиться рад всякому. А кругом поглядишь — что
такое? И вопросы другие, и совсем из-за другого ссориться надо.
—
Это в ваших устах звучит ново!.. Я думал, вы согласитесь с тем, что непримиримость нужна прежде всего именно в жизни, что честные люди должны словом и делом доказывать, что подлость есть подлость,
так же уверенно и смело,
как нечестные люди доказывают, что подлость есть самая благородная вещь.
Наверху было темно. Но в
этой темноте
так же,
как в гостиной, все жило и двигалось. Ветер в саду гудел глухо и непрерывно, то усиливаясь, то ослабевая. На дворе отрывисто лаяла собака, словно прислушиваясь к собственному лаю, и заканчивала протяжным воем. Полуоторванный железный лист звякал на крыше сарая. Сергей остановился посреди комнаты. Он медленно дышал и пристально вглядывался в темноту.
— Я уж несколько лет замечаю
это на самой себе. Что
такое делается? Во мне все словно сохнет,
как сохнет ветка дерева. Ее форма, весь наружный вид — все
как будто остается прежним, но в ней нет гибкости, нет жизни, она мертва до самой сердцевины. Вот
так и со мною.
Как будто ничего не изменилось. Взгляды, цели, стремления — все прежнее, но от них все больше отлетает дух…
Вы хотите каждого, первого встречного человека любить горячо,
так сказать, «конкретно»,
как близкого, —
это прямо невозможно.
Все-таки
это еще ничего не доказывает; на страдания чужого человека невозможно отзываться
так же горячо,
как на страдания близкого.
— Все-таки мне кажется, что вы меньше всех других имеете право
так поступать. Вам жить тяжело,
это я теперь вижу. Но я слышал,
как восторженно отзываются об вас все, с кем вы сталкиваетесь, вижу,
каким светлым лучом вы везде являетесь…
Какое вы имеете право уходить из жизни только потому, что вам самой тяжело? Неужели
это не самый грубый эгоизм?
— Соленый
какой! Теперь, я знаю, на несколько дней раскиснешь. Помню, раз пришлось принять, — три дня после
этого голова
как будто тряпками была набита… — Сергей помолчал и сконфуженно усмехнулся. — Черт знает что я
такое выкинул!
Токарев после всего вчерашнего чувствовал себя,
как в похмелье. Что
это произошло? И разговоры Сергея, и признания Варвары Васильевны, и припадок Сергея — все сплошь представлялось невероятно диким и больным кошмаром. И собственные его откровенности с Варварой Васильевной, — он
как будто высказал их в каком-то опьянении, и было стыдно. Что могло его
так опьянить? Неожиданная откровенность Варвары Васильевны?
Этот странный гул сада, который напрягал нервы и располагал к чему-то необычному, особенному?
Какое у Варвары Васильевны было сейчас спокойное, веселое лицо… Да уж не сон ли то, что он слышал от нее вчера, в
этот страшный вечер? И всегда она
такая,
как теперь, — ровная, спокойная,
как будто вся на туго натянутых вожжах. Токареву становилось страшно — страшно от глубины и безбоязненности той тайной драмы, которую
так невидно переживала в душе Варвара Васильевна…
Жизнь вдруг стала для него страшна. Зашевелились в ней тяжелые, жуткие вопросы… В последнее время он с каждым годом относился к ней все легче. Обходил ее противоречия, закрывал глаза на глубины. Еще немного — и жизнь стала бы простою и ровною,
как летняя накатанная дорога. И вот вдруг
эта смерть Варвары Васильевны… Вместе с ее тенью перед ним встали полузабытые тени прошлого. Встали близкие, молодые лица. Гордые и суровые, все они погибли
так или иначе — не отступили перед жизнью, не примирились с нею.
Но когда он почувствовал стыд, он возмутился. Чего стыдиться? Что он сделал плохого и
как же ему жить? Ведь все, что случилось с Варварой Васильевной, до безобразия болезненно и ненормально. Люди остаются людьми, и нужно примириться с
этим. Он — обыкновенный, серенький человек и, в качестве такового, все-таки имеет право на жизнь, на счастье и на маленькую, неопасную работу.
— Да. Видите, оно
так и есть. Но однажды — помните, в тот вечер, когда с вами произошел припадок, — она созналась мне, что чувствует приближение и победу «невидимого». Чтоб не покориться ему, она видела только одно средство — смерть. Но чтоб
эта смерть поменьше доставила горя близким. Разговор был чисто отвлеченный… Ну, а перед самою смертью, почти уже в бреду, она взяла с меня слово никому не рассказывать о нашем разговоре…
Как вы думаете, можно из
этого что-нибудь заключить?
И вот я теперь нахожусь
как раз в
таком положении. Но суть в том, что
это прошлое уже отравило меня, — я ужасаюсь пустоты, в которую иду, я не могу жить без смысла и без цели. А крыльев нет, которые подняли бы над болотом.
Вдали раздался шорох,
как будто шаги. Токарев вздрогнул, отскочил от дерева и стал вглядываться. Нет все было тихо. Сергей
так скоро не мог вернуться.
Это, должно быть, пробежал внизу Сбогар.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый
этот генерал?»
Он
так привык теряться в
этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И
эта смесь чинов и лет. // Но
это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, //
Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?..
Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на
это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в
это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— Управитель
так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят,
так вот ты
как!» И вдруг, с
этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.