Неточные совпадения
— Доктор,
скажите,
я не умру? — спрашивала она с тоскою.
— Профессор, у
меня, кажется… саркома на руке, —
сказал я обрывающимся голосом.
Я следил за профессором, затаивая усмешку: сколько трудов кладет он на исследование, и все это лишь для того, чтобы в конце концов
сказать нам, что больной безнадежен и что вылечить его мы не в состоянии!
Я как будто даже был доволен тем, что не могу ориентироваться в моем случае: моя ли вина, что наша, с позволения
сказать, наука не дает
мне для этого никакой надежной руководящей нити?
У моей больной опухоль живота — вот все, что
я могу
сказать, если хочу отнестись к делу сколько-нибудь добросовестно; вырабатывать же из себя шарлатана
я не имею никакого желания и не стану «уверенно» объявлять, что имею дело с гидронефрозом, зная, что это легко может оказаться и саркомой, и эхинококком, и чем угодно.
Я тщательно исследую, сохранила ли кожа свою чувствительность, поражены ли другие конечности, правильно ли функционируют головные нервы и пр., — и могу, наконец, с полной уверенностью
сказать: поражение, вызвавшее в данном случае паралич левой ноги, находится в коре центральной извилины правого мозгового полушария, недалеко от темени…
«
Я ничего положительно не знаю
сказать об этой страшной казни хирургической практики, — с отчаянием писал Пирогов в 1854 году.
Но раз у больной нарыв печени, то необходима операция (в клинике это так легко
сказать!).
Я стал уговаривать мужа поместить жену в больницу,
я говорил ему, что положение крайне серьезно, что у больной — нарыв во внутренностях и что если он вскроется в брюшную полость, то смерть неминуема. Муж долго колебался, но, наконец, внял моим убеждениям и свез жену в больницу.
— Но ведь у нее сильно болезненны печень и весь живот, — в смущении
сказал я.
— Вот, доктор, вы говорили, что скоро все пройдет, —
сказала она. — У
меня все не проходит, а, напротив, становится все хуже. Такие страшные боли, — господи!
Я и не думала, что возможны такие страдания!
— Полноте, сударыня, ну можно ли так падать духом! —
сказал я. — Тут никакой и речи не может быть о смерти, — скоро вы будете совершенно здоровы.
— Ну, кажется, наконец начинаю поправляться! —
сказала она. — Уж надоела же
я вам, доктор, — признайтесь! Такая нетерпеливая, просто срам! Уж
меня муж и то стыдит…
Скажите, теперь можно надеяться, что пойдет на выздоровление?
— Странное дело, что же вам мешает составить завещание? —
сказал я. — Непосредственной опасности нет, но мало ли что может случиться! Пойдете по улице, — вас конка задавит. Всегда лучше сделать завещание заблаговременно.
— Зачем, зачем вы, доктор, не
сказали?! — твердила женщина, плача и захлебываясь, безумно стуча себе кулаком по бедру. — Ведь
мне теперь по миру идти, злодей
меня на улицу выгонит!
Но,
скажем, диагноз болезни
я поставил правильно.
Я назначал сенегу и приглядывался, — и ни в одном случае не мог с уверенностью
сказать, что моя сенега действительно удалила из легких больного хоть одну лишнюю каплю мокроты…
Скажем,
я личным опытом убедился в целебности известного средства; но как же, как оно действует, почему?
—
Я вам заплачу, —
сказала она.
— Нужно сделать операцию, — спокойно и хладнокровно
сказал мне врач-акушер.
Я исследовал ее и
сказал, чтоб она зашла ко
мне за каплями.
— Должна вам, доктор, сознаться, —
я совершенно не верю в вашу медицину, —
сказала мне недавно одна дама.
Что
мне было
сказать? Что это — следствие назначенного
мною лечения? Глупее поступить было бы невозможно.
Я совершенно бесцельно подорвал бы доверие ко
мне больного и заставил бы его ждать всяких бед от каждого моего назначения. И
я молча, стараясь не встретиться со взглядом жены больного, выслушал ее речи об удивительном разнообразии осложнений при тифе.
В такие минуты
меня охватывает стыд за себя и за ту науку, которой
я служу, за ту мелкость и убогость, с какою она осуждена проявлять себя в жизни. В деревне ко
мне однажды обратился за помощью мужик с одышкою. Все левое легкое у него оказалось сплошь пораженным крупозным воспалением.
Я изумился, как мог он добрести до
меня, и
сказал ему, чтобы он немедленно по приходе домой лег и не вставал.
Нам все это смешно, и мы искренне недоумеваем, что ж стыдного в обнаженных волосах и лице, что неприличного
сказать: «
я высморкалась».
Сказать: «
я высморкалась» — не стыдно, а упоминать о других физиологических отправлениях, столь же, правда, неэстетичных, но и не менее естественных, — невозможно.
—
Я так думаю, что божья на это воля, —
сказал отец. — Не захочет господь, так и прорезать не стоит, — все равно помрет. Где ж ему такому слабому перенесть операцию?
— Нарыв, вероятно, сегодня прорвется, —
сказал я. — Следите, чтобы ребенок во сне не захлебнулся гноем. Если плохо будет, пошлите за
мною.
— Поднесите его к окну, посмотреть горло, —
сказал я.
— Что
скажете хорошенького? — развязно и презрительно спросил он
меня.
Я ответил, что покамест наверное ничего еще нельзя
сказать, что кризис будет дней через пять-шесть. Для
меня началось ужасное время. Мать и дочь не могли допустить и мысли, чтоб их мальчик умер; для его спасения они были готовы на все.
Мне приходилось посещать больного раза по три в день; это было совершенно бесполезно, но они своею настойчивостью умели заставить
меня.
— Доктор, он не умирает? — сдавленным от ужаса голосом спрашивает мать. — Доктор, голубчик!
Я сумасшедшая, простите
меня… Что
я хотела
сказать?.. Правда, ведь вы все сделаете? Вы
мне спасете Володю?
На четвертый день Екатерина Александровна, волнуясь и кусая губы,
сказала мне...
— Доктор, голубчик! Дорогой! — в экстазе твердила мать. — Вы понимаете ли, что вы для
меня сделали?.. Нет, вы не поймете!.. Господи, как
мне вам
сказать?.. Когда
я буду умирать, у
меня в голове один вы будете! Вы не знаете,
я дала обет Скорбящей Божьей Матери… Как
мне вас отблагодарить,
я навеки ваша должница неоплатная!.. Доктор!.. Простите…
— Как все у вас нежно и мягко выходит! —
сказала больная, краснея и улыбаясь. — Право,
я рада бы все время болеть, только чтобы вы
меня лечили.
— Успокойтесь… Ну, что же делать! —
сказал я, кладя ему руку на рукав.
— Не надо! —
сказал я, нахмурившись и отводя его руку.
— Да, говорит, его д-р N. лечил…
Скажите, пожалуйста, доктор, отчего среди врачей так много бессердечных, корыстолюбивых людей? Этот д-р N. приехал раз, осмотрел Васю; приглашаю его во второй раз, —
я, говорит, уж знаю его болезнь, могу и так, не видя, прописать вам рецепт…
Заметка приведена
мною совершенно точно; в ней так-таки и напечатано: «какая-то особенная привилегия» и «непонятный обычай». По отношению к какому другому работнику повернется язык даже у того же г-на А. П-ва
сказать, что отдыхать в праздники есть особенная привилегия, и не тревожить себя по ночам — непонятный обычай? По отношению к самому себе г. А. П-в навряд ли нашел бы такой обычай особенно непонятным.
— Вы простите, доктор, что обеспокоил вас! —
сказал мужчина, быстро поднимаясь
мне навстречу и протягивая руку. — Дело у
меня известное — туберкулез и вследствие этого кровохаркание. Да вот, очень уж жена пристала, непременно чтоб доктор приехал…
— Ну, Катя, чего ты? Не так оно опасно! — нетерпеливо и ласково проговорил литейщик. — Слышала, и доктор
сказал… С такими кровохарканьями и до пятидесяти лет доживают, не так ли? — обратился он ко
мне.
— Боже мой, боже мой, как жизнь скоро-то сломала! — с всхлипывающим вздохом произнесла женщина. —
Я вам
скажу, господин доктор, ведь он нисколько себя не жалеет; как жил-то? Придет с работы, сейчас за книги, всю ночь сидит или по делам бегает… Ведь на одного человека ему силы отпущено, не на двух!..