Неточные совпадения
Впоследствии мне
пришлось убедиться,
что и большинство людей имеет не менее младенческое представление обо всем,
что находится перед их глазами, и это их не тяготит.
Что касается анатомии, то часто
приходится слышать, какою тяжелою и неприятною стороною ее изучения является необходимость препарировать трупы.
Действительно, некоторые из товарищей довольно долго не могли привыкнуть к виду анатомического театра, наполненного ободранными трупами с мутными глазами, оскаленными зубами и скрюченными пальцами; одному товарищу
пришлось даже перейти из-за этого на другой факультет: он стал страдать галлюцинациями, и ему казалось по ночам,
что из всех углов комнаты к нему ползут окровавленные руки, ноги и головы.
С непривычки это было очень трудно, и внимание постоянно двоилось;
приходилось убеждать себя,
что ведь это не мне больно,
что ведь я совершенно здоров, а больно другому.
И я старался прочесть на ее красивом, почти еще детском лице всю историю ее пребывания в нашей клинике, — как возмутилась она, когда впервые была принуждена предстать перед всеми нагою, и как ей
пришлось примириться с этим, потому
что дома нет средств лечиться, и как постепенно она привыкла.
— Да, тяжело! — сказала она. — Но в конце концов
что же делать? Иначе учиться нельзя, —
приходится мириться с этим.
Как ни низко ценил я свои врачебные знания, но когда дошло до дела, мне
пришлось убедиться,
что я оценивал их все-таки слишком высоко.
Мне то и дело
приходилось становиться в тупик перед самыми простыми вещами, я не знал и не умел делать того,
что знает любая больничная сиделка.
Нуждаться
приходилось сильно; по вечерам я подстригал «бахромки» на своих брюках и зашивал черными нитками расползавшиеся штиблеты; прописывая больным порции, я с завистью перечитывал их, потому
что сам питался чайною колбасою.
Как же в данном случае следует поступать? Ведь я не решил вопроса, — я просто убежал от него. Лично я мог это сделать, но
что было бы, если бы так поступали все? Один старый врач, заведующий хирургическим отделением N-ской больницы, рассказывал мне о тех терзаниях, которые ему
приходится переживать, когда он дает оперировать молодому врачу: «Нельзя не дать, — нужно же и им учиться, но как могу я смотреть спокойно, когда он, того и гляди, заедет ножом черт знает куда?!»
Я ограничусь при этом одною лишь областью венерических болезней; несмотря на щекотливость предмета, мне
приходится остановиться именно на этой области, потому
что она особенно богата такого рода фактами: дело в том,
что венерические болезни составляют специальный удел людей и ни одна из них не прививается животным; поэтому многие вопросы, которые в других отраслях медицины решаются животными прививками, в венерологии могут быть решены только прививкою людям.
Теперь мне следовало бы перейти к прививкам мягкой язвы, но на них я останавливаться не буду; во-первых, прививки эти по своим последствиям сравнительно невинны; исследователь привьет больному язву на плечо, бедро или живот и через неделю залечит; во-вторых, прививки мягкой язвы так многочисленны,
что описанию их
пришлось бы посвятить несколько печатных листов; такие прививки делали Гунтер, Рикор, Ролле, Бюзене, Надо, Кюллерье, Линдвурм, де-Лука, Маннино, В. Бек, Штраус, Гюббенет, Бэреншпрунг, Дюкре, Крефтинг, Спичка и многие, многие другие.
И
чем дальше, тем чаще
приходилось мне испытывать такое чувство.
Вскоре мое мрачное настроение понемногу рассеялось: пока я был в университете, мне самому ни в
чем не
приходилось нести ответственности. Но когда я врачом приступил к практике, когда я на деле увидел все несовершенство нашей науки, я почувствовал себя в положении проводника, которому нужно ночью вести людей по скользкому и обрывистому краю пропасти: они верят мне и даже не подозревают,
что идут над пропастью, а я каждую минуту жду,
что вот-вот кто-нибудь из них рухнет вниз.
Меня пригласили к больному ребенку; он лихорадил, никаких определенных жалоб и симптомов не было,
приходилось подождать выяснения болезни. Я не хотел прописать «ut aliquid fiat», я сказал матери,
что следует принять такие-то гигиенические меры, а лекарств пока не нужно. У ребенка развилось воспаление мозговых оболочек, он умер. И мать стала горько клясть меня в его смерти, потому
что я не поспешил вовремя «перервать» его болезнь.
Везде, на каждом шагу,
приходится быть актером; особенно это необходимо потому,
что болезнь излечивается не только лекарствами и назначениями, но и душою самого больного; его бодрая и верящая душа — громадная сила в борьбе с болезнью, и нельзя достаточно высоко оценить эту силу; меня первое время удивляло, насколько успешнее оказывается мое лечение по отношению к постоянным моим пациентам, горячо верящим в меня и посылающим за мною с другого конца города,
чем по отношению к пациентам, обращающимся ко мне в первый раз; я видел в этом довольно комичную игру случая; постепенно только я убедился,
что это вовсе не случайность,
что мне, действительно, могучую поддержку оказывает завоеванная мною вера, удивительно поднимающая энергию больного и его окружающих.
Но перед таким своим бессилием постепенно
пришлось смириться: полная неизбежность всегда несет в себе нечто примиряющее с собою. Все-таки наука дает нам много силы, и с этой силою можно сделать многое. Но с
чем невозможно было примириться,
что все больше подтачивало во мне удовлетворение своею деятельностью, — это то,
что имеющаяся в нашем распоряжении сила на деле оказывалась совершенно призрачною.
Медицина есть наука о лечении людей. Так оно выходило по книгам, так выходило и по тому,
что мы видели в университетских клиниках. Но в жизни оказывалось,
что медицина есть наука о лечении одних лишь богатых и свободных людей. По отношению ко всем остальным она являлась лишь теоретическою наукою о том, как можно было бы вылечить их, если бы они были богаты и свободны; а то,
что за отсутствием последнего
приходилось им предлагать на деле, было не
чем иным, как самым бесстыдным поруганием медицины.
Назавтра мне
пришлось употребить все усилия воли, чтобы заставить себя пойти. Звонясь, я дрожал от негодования, готовясь встретить эту бессмысленную, не заслуженную мною ненависть со стороны людей, для которых я делал все,
что мог.
По законам вестготов, врач, у которого умер больной, немедленно выдавался родственникам умершего, «чтоб они имели возможность сделать с ним,
что хотят». И в настоящее время многие и многие вздохнули бы по этому благодетельному закону: тогда прямо и верно можно было бы достигать того, к
чему теперь
приходится стремиться не всегда надежными путями.
Я ответил,
что покамест наверное ничего еще нельзя сказать,
что кризис будет дней через пять-шесть. Для меня началось ужасное время. Мать и дочь не могли допустить и мысли, чтоб их мальчик умер; для его спасения они были готовы на все. Мне
приходилось посещать больного раза по три в день; это было совершенно бесполезно, но они своею настойчивостью умели заставить меня.
У нас была тогда ярмарка; амбулаторный прием в такие дни громадный,
пришлось принять около двухсот человек, — ты-то поймешь,
что это значит.
Деревня, действительно, гибнет и вырождается, не зная врачебной помощи. Но неужели причина этого лежит в том,
что у нас мало врачей? Половина русского населения ходит в лаптях, — неужели это оттого,
что у нас мало сапожников? Увеличивайте число сапожников без конца — в результате получится лишь одно: самим сапожникам
придется ходить в лаптях, а кто ходил в лаптях, тот и будет продолжать ходить в них.
Все время нервы напряжены, все время жизнь бьет по этим нервам; чтоб безнаказанно переносить такое состояние, нужна громадная нервная сила, а между тем жить
приходится так,
что и самая железная устойчивость должна разрушиться.
Неточные совпадения
На
что бы, казалось, нужна была Плюшкину такая гибель подобных изделий? во всю жизнь не
пришлось бы их употребить даже на два таких имения, какие были у него, — но ему и этого казалось мало.
Так и быть: о характерах их, видно, нужно предоставить сказать тому, у которого поживее краски и побольше их на палитре, а нам
придется разве слова два о наружности да о том,
что поповерхностней.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв,
что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но
что до автора, то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги
придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.
Досада ли на то,
что вот не удалась задуманная назавтра сходка с своим братом в неприглядном тулупе, опоясанном кушаком, где-нибудь во царевом кабаке, или уже завязалась в новом месте какая зазнобушка сердечная и
приходится оставлять вечернее стоянье у ворот и политичное держанье за белы ручки в тот час, как нахлобучиваются на город сумерки, детина в красной рубахе бренчит на балалайке перед дворовой челядью и плетет тихие речи разночинный отработавшийся народ?
Фронтон тоже никак не
пришелся посреди дома, как ни бился архитектор, потому
что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, как было назначено, а только три.