Неточные совпадения
Пришлось бы всю жизнь, все силы положить на это; но
ведь обидно
и смешно ставить себе это целью жизни.
Но
ведь и тот больной с pemphigus’ом, которого я на днях видел в клинике, полгода назад тоже был совершенно здоров
и не ждал беды.
С непривычки это было очень трудно,
и внимание постоянно двоилось; приходилось убеждать себя, что
ведь это не мне больно, что
ведь я совершенно здоров, а больно другому.
Но
ведь тут интересен
и другой вопрос: насколько должен был быть силен страх матери перед вскрытием, если для избежания его она решилась поставить на карту даже жизнь своего ребенка!
А
ведь она глубоко уважала науку
и понимала, что «иначе учиться нельзя». Та же ничего этого не понимала, она только знала, что ей нечем заплатить частному доктору
и что у нее трое детей.
Положим, нам неясна болезнь пациента,
и нужно выждать ее выяснения, или болезнь неизлечима, а симптоматических показаний нет; «но
ведь вы не можете оставить больного без лекарства», —
и вот в этих случаях
и следовало назначать «безразличные» средства, для подобных назначений в медицине существует даже специальный термин — «прописать лекарство, ut aliquid fiat» (сокращенное вместо «ut aliquid fieri videatur, — чтобы больному казалось, будто для него что-то делают»).
Ведь к таким-то именно больным начинающих врачей обыкновенно
и зовут…
— Но
ведь у нее сильно болезненны печень
и весь живот, — в смущении сказал я.
Я говорил окружавшим: «Поставьте больному клизму, положите припарку»
и боялся, чтоб меня не вздумали спросить: «А как это нужно сделать?» Таких «мелочей» нам не показывали:
ведь это — дело фельдшеров, сиделок, а врач должен только отдать соответственное приказание.
Весь день я в тупом оцепенении пробродил по улицам; я ни о чем не думал
и только весь был охвачен ужасом
и отчаянием. Иногда в сознании вдруг ярко вставала мысль: «да
ведь я убил человека!»
И тут нельзя было ничем обмануть себя; дело не было бы яснее, если бы я прямо перерезал мальчику горло.
Медицинская печать всех стран истощается в усилиях добиться устранения этой вопиющей несообразности, но все ее усилия остаются тщетными. Почему? Я решительно не в состоянии объяснить этого… Кому невыгодно понять необходимость практической подготовленности врача? Не обществу, конечно, — но
ведь и не самим же врачам, которые все время не устают твердить этому обществу: «
ведь мы учимся на вас, мы приобретаем опытность ценою вашей жизни
и здоровья!..»
— Коллега,
ведь это нечего же объяснять, это само собою понятно, — сказал он по окончании операции, — разрез нужно делать в самой середине трахеи, а вы каким-то образом ухитрились сделать его сбоку;
и зачем вы сделали такой большой разрез?
Как же в данном случае следует поступать?
Ведь я не решил вопроса, — я просто убежал от него. Лично я мог это сделать, но что было бы, если бы так поступали все? Один старый врач, заведующий хирургическим отделением N-ской больницы, рассказывал мне о тех терзаниях, которые ему приходится переживать, когда он дает оперировать молодому врачу: «Нельзя не дать, — нужно же
и им учиться, но как могу я смотреть спокойно, когда он, того
и гляди, заедет ножом черт знает куда?!»
Я подавил в себе эту мысль:
ведь уж многие испытывали способ
и нашли, что он действует хорошо. Я снова выписал больному наперстянку.
— Зачем, зачем вы, доктор, не сказали?! — твердила женщина, плача
и захлебываясь, безумно стуча себе кулаком по бедру. —
Ведь мне теперь по миру идти, злодей меня на улицу выгонит!
В таких случаях меня охватывали ярость
и отчаяние: да что же это за наука моя, которая оставляет меня таким слепым
и беспомощным?!
Ведь я, как преступник, не могу взглянуть теперь в глаза этой пущенной мною по миру женщине, а чем же я виноват?
Но
ведь это же ужасно! Это значит — никакой традиции, никакой преемственности наблюдения: учись без предвзятости наблюдать живую жизнь
и каждый начинай все сначала.
—
Ведь так, пожалуй, можно зарезать
и человека!
Ведь он знает, какие многочисленные случайности грозят роженице при подобной операции; пусть случайности эти редки, но все-таки же они существуют
и возможны.
Это значит, что врачи не нужны, а их наука никуда не годится? Но
ведь есть многое другое, что науке уже понятно
и доступно, во многом врач может оказать существенную помощь. Во многом он
и бессилен, но в чем именно он бессилен, может определить только сам врач, а не больной; даже
и в этих случаях врач незаменим, хотя бы по одному тому, что он понимает всю сложность происходящего перед ним болезненного процесса, а больной
и его окружающие не понимают.
Я верю в медицину. Насмешки над нею истекают из незнания смеющихся. Тем не менее во многом мы
ведь, действительно, бессильны, невежественны
и опасны; вина в этом не наша, но это именно
и дает пищу неверию в нашу науку
и насмешкам над нами.
И передо мною все настойчивее начал вставать вопрос: это недоверие
и эти насмешки я признаю неосновательными, им не должно быть места по отношению ко мне
и к моей науке, — как же мне для этого держаться с пациентом?
Но
ведь в жизни-то, пожалуй, ничего в конце концов
и не существует, кроме сознающего себя существа,
и каждое из этих существ есть центр всего
и вся.
Но
ведь это еще нужно доказать! Нужно доказать, что указанные жертвы мозгу действительно должны были приноситься
и, главное, должны приноситься
и впредь. Если до сих пор мозг развивался, поедая тело, то это еще не значит, что иначе он
и не может развиваться.
Мне становилось все противнее смотреть на это веселое, равнодушное лицо, слушать этот тон, каким говорят только с маленькими детьми.
Ведь тут целая трагедия: полгода назад мать, случайно вошедши к сестре, вырвала из ее рук морфий, которым она хотела отравиться, чтоб не жить недужным паразитом…
И вот этот противный тон, эта развязность, показывающая, как мало дела всем посторонним до этой трагедии.
Желание, конечно, вполне понятное; но
ведь было бы еще лучше, если бы
и само общество состояло сплошь из идеальных людей.
Поступок доктора Проценко был возмутителен, — об этом не может быть
и спору; но
ведь интересна
и психология публики, горячо поаплодировавшей обвинительному приговору —
и спокойно разошедшейся после этого по домам; расходясь, она говорила о жестокосердном корыстолюбии врачей, но ей
и в голову не пришло хоть грошом помочь тому бедняку, из-за которого был осужден д-р Проценко. Я представляю себе, что этот бедняк умел логически
и последовательно мыслить. Он подходит к первому из публики
и говорит...
— Служба крайне тяжелая! — повторил он
и снова замолчал. — В газетах пишут: «д-р Петров был пьян». Верно, я был пьян,
и это очень нехорошо. Все вправе возмущаться. Но сами-то они, —
ведь девяносто девять из них на сто весьма не прочь выпить, не раз бывают пьяны
и в вину этого себе не ставят. Они только не могут понять, что другому человеку ни одна минута его жизни не отдана в его полное распоряжение… А это, брат, ох, как тяжело, — не дай бог никому!..