Неточные совпадения
Но ведь и тот больной с pemphigus’ом, которого я на днях
видел в клинике, полгода назад тоже
был совершенно здоров и не ждал беды.
У больного с вывихом плеча — порок сердца; хлороформировать нельзя, и вывих вправляют без наркоза; фельдшера крепко вцепились в больного, он бьется и вопит от боли, а нужно внимательно следить за приемами профессора, вправляющего вывих; нужно
быть глухим к воплям оперируемого, не
видеть корчащегося от боли тела, душить в себе жалость и волнение.
Я старался смотреть на нее глазами врача, но я не мог не
видеть, что у нее красивые плечи и грудь, я не мог не
видеть, что и товарищи мои что-то уж слишком интересуются предсистолическим шумом, — и мне
было стыдно этого.
И разве мы с тобой не рассмеялись бы, подобно авгурам, если бы
увидели, как наш больной поглядывает на часы, чтоб не опоздать на десять минут с приемом назначенной ему жиденькой кислоты с сиропом?» Вообще, как я
видел, в медицине существует немало довольно-таки поучительных «специальных терминов»;
есть, например, термин: «ставить диагноз ex juvantibus, — на основании того, что помогает»: больному назначается известное лечение, и, если данное средство помогает, значит, больной болен такою-то болезнью; второй шаг делается раньше первого, и вся медицина ставится вверх ногами: не зная болезни, больного лечат, чтобы на основании результатов лечения определить, от этой ли болезни следовало его лечить!
И она села. И ее можно
было выстукать, выслушать, и я
увидел типическую крупозную пневмонию, типичнее которой ничего не могло
быть…
Наконец однажды, — это
было под вечер, — войдя в лачугу прачки, я
увидел своего пациента на столе.
При этом я
видел, что труд мой прямо нужен больнице и что любезность, с которою мне «позволяли» в ней работать,
была любезностью предпринимателя, «дающего хлеб» своим рабочим; разница
была только та, что за мою работу мне платили не хлебом, а одним лишь позволением работать.
Итак, прививка
была произведена двадцати трем лицам, семнадцать из них получили сифилис, — и все это оказалось возможным совершить «без нарушения законов гуманности»! Вот поистине удивительное «стечение обстоятельств»! Ниже мы
увидим, что подобные «стечения обстоятельств» нередки в сифилидологии. Кто
был автор приведенных опытов, так и осталось неизвестным; он счел за лучшее навсегда скрыть от света свое позорное имя, и в науке он до сих пор известен под названием «Пфальцского Анонима».
Теперь я
видел, что это не так, но на то, чтобы убедиться в этом, я должен
был убить семь лучших лет молодости.
Какую область физиологии или патологии ни взять, мы везде
увидим, что почти все существенное
было открыто путем опытов над животными.
А там, где человек не
видит угрозы своей выгоде, он легко способен
быть и честным и гуманным.
Вскоре мое мрачное настроение понемногу рассеялось: пока я
был в университете, мне самому ни в чем не приходилось нести ответственности. Но когда я врачом приступил к практике, когда я на деле
увидел все несовершенство нашей науки, я почувствовал себя в положении проводника, которому нужно ночью вести людей по скользкому и обрывистому краю пропасти: они верят мне и даже не подозревают, что идут над пропастью, а я каждую минуту жду, что вот-вот кто-нибудь из них рухнет вниз.
Везде, на каждом шагу, приходится
быть актером; особенно это необходимо потому, что болезнь излечивается не только лекарствами и назначениями, но и душою самого больного; его бодрая и верящая душа — громадная сила в борьбе с болезнью, и нельзя достаточно высоко оценить эту силу; меня первое время удивляло, насколько успешнее оказывается мое лечение по отношению к постоянным моим пациентам, горячо верящим в меня и посылающим за мною с другого конца города, чем по отношению к пациентам, обращающимся ко мне в первый раз; я
видел в этом довольно комичную игру случая; постепенно только я убедился, что это вовсе не случайность, что мне, действительно, могучую поддержку оказывает завоеванная мною вера, удивительно поднимающая энергию больного и его окружающих.
Медицина
есть наука о лечении людей. Так оно выходило по книгам, так выходило и по тому, что мы
видели в университетских клиниках. Но в жизни оказывалось, что медицина
есть наука о лечении одних лишь богатых и свободных людей. По отношению ко всем остальным она являлась лишь теоретическою наукою о том, как можно
было бы вылечить их, если бы они
были богаты и свободны; а то, что за отсутствием последнего приходилось им предлагать на деле,
было не чем иным, как самым бесстыдным поруганием медицины.
А между тем, носи у женщины сама стыдливость другой характер, — и не
было бы этой дикой ломки и вызванной ею опустошенности. В Петербурге я
был однажды приглашен к заболевшей курсистке. Все симптомы говорили за брюшной тиф; селезенку еще можно
было прощупать сквозь рубашку, но, чтоб
увидеть розеолы, необходимо
было обнажить живот. Я на мгновение замялся, — мне до сих пор тяжело и неловко предъявлять такие требования.
Она подняла. И все это мучительное стыдное, тяжелое вышло так просто и легко! И так мне стала симпатична эта девушка с серьезным лицом и умными, спокойными глазами. Я
видел, что для нее в происшедшем не
было обиды и муки, потому что тут
была настоящая культурность. Да, она так просто и легко обнажилась передо мною, — но, встретившись случайно в вагоне, наверное, ничего не стала бы рассказывать, подобно той…
Мало того,
есть, как мы
видели, племена, которые стыдятся одеваться.
Я вышел возмущенный. Горе их
было, разумеется, вполне законно и понятно: но чем заслужил я такое отношение к себе? Они
видели, как я
был к ним внимателен, — и хоть бы искра благодарности! Когда-то в мечтах я наивно представлял себе подобные случаи в таком виде: больной умирает, но близкие
видят, как горячо и бескорыстно относился я к нему, и провожают меня с любовью и признательностью.
Я замечаю, как все больше начинаю привыкать к страданиям больных, как в отношениях с ними руководствуюсь не непосредственным чувством, а головным сознанием, что держаться следует так-то. Это привыкание дает мне возможность жить и дышать, не
быть постоянно под впечатлением мрачного и тяжелого; но такое привыкание врача в то же время возмущает и пугает меня, — особенно тогда, когда я
вижу его обращенным на самого себя.
— Совсем
была здорова! — выкрикнул муж. — Вечером из гостей приехали… Ночью просыпаюсь,
вижу — лежит как-то боком. Тронул ее за плечо — не шевелится, холодная… Господи, господи, господи, — повторил он, крутя на себе волосы. — Оо-оо-оо!.. Ваня, да что же это такое?!
В каких бьющих по нервам условиях проходит деятельность врача, можно
было достаточно
видеть из предыдущих глав этих записок.
А между тем
видишь, что это
есть еще в душе: стоит хоть немного пожить человеческой жизнью, — и душа возрождается, и кажется, что в ней так много силы и любви.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский
видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани
видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу
видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то
было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как
была.
Прекрасны вы, брега Тавриды, // Когда вас
видишь с корабля // При свете утренней Киприды, // Как вас впервой
увидел я; // Вы мне предстали в блеске брачном: // На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан
был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.