Неточные совпадения
Что мне во всей этой красоте, когда
я каждую минуту, каждую секунду должен и принужден теперь знать,
что вот даже эта крошечная мушка, которая жужжит теперь около
меня в солнечном луче, и та даже во всем этом пире и хоре участница, место знает свое, любит его и счастлива, а
я один выкидыш и только по малодушию моему
до сих пор не хотел понять это!»
«
Я был потрясен даже
до того,
что обыкновенное человеческое чувство некоторого удовольствия при чужом несчастии, т. е. когда кто сломает ногу, потеряет честь, лишится любимого существа и пр. — даже обыкновенное это чувство подлого удовлетворения бесследно уступило во
мне горю» («Подросток»).
«Вдруг за сердце, слышу, укусила фаланга, злое-то насекомое, понимаешь? Обмерил
я ее глазом. От
меня, клопа и подлеца, она вся зависит, вся, вся кругом, и с душой, и с телом. Очерчена. Эта мысль, мысль фаланги,
до такой степени захватила
мне сердце,
что оно чуть не истекло от одного томления… Взглянул
я на девицу, и захотелось
мне подлейшую, поросячью, купеческую штучку выкинуть: поглядеть это на нее с насмешкой и тут же огорошить ее с интонацией, с какою только купчик умеет сказать...
«Где это, — подумал Раскольников, — где это
я читал, как один приговоренный к смерти, за час
до смерти, говорит или думает,
что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь тысячу лет, вечность, — то лучше так жить,
чем сейчас умирать.
«
Я живуч, как дворовая собака, — говорит Версилов. —
Я дожил почти
до пятидесяти лет и
до сих пор не ведаю, хорошо это,
что я дожил, или дурно. Конечно,
я люблю жить, и это прямо выходит из дела; но любить жизнь такому, как
я, — подло… И неужели земля только для таких, как мы, стоит? Всего вернее,
что да; но идея эта уж слишком безотрадна…»
«Да
что же это
я! — воскликнул он в глубоком изумлении. — Ведь
я знал же,
что я этого не вынесу, так
чего же
я до сих пор себя мучил? Ведь вчера же, сходя с лестницы,
я сам сказал,
что это подло, гадко, низко… Ведь
меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило.
Страшный вопрос этот все время шевелится в душе Достоевского. Великий Инквизитор смотрит на людей, как на «недоделанные, пробные существа, созданные в насмешку». Герой «Подполья» пишет: «Неужели же
я для того только и устроен, чтобы дойти
до заключения,
что все мое устройство одно надувание?.. Тут подмен, подтасовка, шулерство, тут просто бурда, — неизвестно
что и неизвестно кто. Но у вас все-таки болит, и
чем больше вам неизвестно, тем больше болит».
Я хоть и сказал,
что завидую нормальному человеку
до последней желчи, но на таких условиях, в каких
я вижу его, не хочу быть им…
Мне рассказывала одна моя знакомая:
до семнадцати лет она безвыездно жила в городе, животных, как все горожане, видела мало и знала еще меньше. Когда она в первый раз стала читать Толстого и через него почувствовала животных, ее охватил непередаваемый, странный, почти мистический ужас. Этот ужас она сравнивает с ощущением человека, который бы увидел,
что все неодушевленные предметы вокруг него вдруг зашевелились, зашептались и зажили неожиданною, тайною жизнью.
«Все это было притворство, потому
что это все выдуманное, а не от сердца. Какое
мне дело
до чужого человека? Ах, как глупо, как гадко!.. Нет, теперь
я уже не поддамся на это! Быть дурною, но по крайней мере не лживою, не обманщицей! Пускай они живут, как хотят, и
я, как хочу.
Я не могу быть другою!»
« — Знаешь,
я думаю, — сказала Наташа шепотом, придвигаясь к Николаю и Соне, —
что когда так вспоминаешь, вспоминаешь, все вспоминаешь,
до того довспоминаешься,
что помнишь то,
что было еще прежде,
чем я была на свете…
«Так вы
до сих пор не замечали, как
я прекрасна? — как будто сказала Элен. — Вы не замечали,
что я женщина? Да,
я женщина, которая может принадлежать каждому и вам тоже», — сказал ее взгляд. И в ту же минуту Пьер почувствовал,
что Элен не только могла, но должна была быть его женою,
что это не может быть иначе. И он опять видел ее не какою-то дочерью князя Василия, а видел все ее тело, только прикрытое серым платьем».
« — Подумай, у
меня выбор из двух: или быть беременною, то есть больною, или быть другом, товарищем своего мужа, все равно мужа… Ты пойми,
я не жена; он любит
меня до тех пор, пока любит. И
что же,
чем же
я поддержу его любовь? Вот этим?
Ясно и понятно
до очевидности,
что зло таится в человечестве глубже,
чем предполагают лекаря-социалисты, ни в каком устройстве общества не избегнете зла,
что душа человеческая останется та же,
что ненормальность и грех исходят из нее самой, и
что, наконец, законы духа человеческого столь еще неизвестны и таинственны,
что нет и не может быть еще судей окончательных, а есть тот, который говорит: «
Мне отмщение, и Аз воздам».
Вспомним,
что говорит у Достоевского Версилов про живую жизнь: «
Я знаю только,
что это должно быть ужасно простое, самое обыденное и в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и
до того простое,
что мы никак не можем поверить, чтоб оно было так просто, и естественно проходим мимо вот уже многие тысячи лет, не замечая и не узнавая».
«Ведь если
я убью себя, например, через два часа, то
что мне девочка, и какое
мне тогда дело и
до стыда и
до всего на свете?
Я часто говорил им,
что я все это давно уже прежде предчувствовал,
что вся эта радость и слава сказывалась
мне еще на нашей земле зовущею тоскою, доходившей подчас
до нестерпимой скорби;
что я предчувствовал всех их и славу их в снах моего сердца и в мечтах ума моего…
«
Что такое живая жизнь,
я не знаю. Знаю только,
что это должно быть нечто ужасно простое, самое обыденное и в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и
до того простое,
что мы никак не можем поверить, чтобы оно было так просто, и, естественно, проходим мимо вот уже многие тысячи лет, не замечая и не узнавая».
Медленно, с больными глазами, пробираться среди античных стихотворцев — вот
до чего я дошел!..
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви
до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и
я, // Уверен будучи душою, //
Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И
что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет
я мог соврать.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, //
Я перестану быть поэтом, // В
меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь
до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства //
Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж
я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало,
я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня!
до того ли? //
Что нужды
мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна
я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
—
Я приехал вам объявить сообщенное
мне извещение,
что вы находитесь под судом
до времени окончания решения по вашему делу.