Неточные совпадения
Все они разговаривают, действуют, живут, но это какая-то особенная, безжизненная
жизнь: как будто не кровь горячая бежит в упругих сосудах, а мутная жидкость медленно струится и переливается в разлагающихся
телах.
Оголение и уплощение таинственной, глубокой «живой
жизни» потрясает здесь душу почти мистическим ужасом. Подошел к
жизни поганый «древний зверь», — и вот
жизнь стала так проста, так анатомически-осязаема. С девушки воздушно-светлой, как утренняя греза, на наших глазах как будто спадают одежды, она — уж просто
тело, просто женское мясо. Взгляд зверя говорит ей: «Да, ты женщина, которая может принадлежать каждому и мне тоже», — и тянет ее к себе, и радостную утреннюю грезу превращает — в бурую кобылку.
Ужасы и скорби
жизни теряют свою безнадежную черноту под светом таинственной радости, переполняющей творчески работающее
тело беременной женщины. В темную осеннюю ночь брошенная Катюша смотрит с платформы станции на Нехлюдова, сидящего в вагоне первого класса. Поезд уходит.
Так вот во что превратилась полная огня и
жизни Наташа! Вот к чему ведет хваленая «живая
жизнь»! Вместо живого человека — сильная, плодовитая самка, родящее и кормящее
тело с тупою головою, подруга мужу только по постели и по обеденному столу. Самое ценное — духовная
жизнь мужа ей чужда, она не понимает ее и только, как попугай, повторяет за мужем его слова…
Нужный для
жизни, благородный, возвышающий душу труд заменяется бессмысленной работой на доставление всяческих удобств и радостей ненужным, оторвавшимся от
жизни людям. «Собрались и пируют. Народу больше нечего делать, как пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное. Бабы дома, мужики трут полы и
тела в банях и ездят извозчиками».
Душа человека неотрывно связана с
телом и с этою
жизнью. У Гомера слово «психе» не обозначает души в нашем смысле. «Душа» — психе противополагается не
телу, а самому человеку. Ахиллес
Психе, как указывает Нэгельсбах, есть у Гомера принцип животной, а не духовной
жизни, это, сообразно первоначальному значению слова, — «дух», дыхание человека. Покинув
тело, эта психе-душа улетает в подземное царство в виде смутного двойника умершего человека, в виде тени, подобной дыму. (Она лишена чувства, сознания, хотения. — как раз всего того, что составляет «я» человека, его душу в нашем смысле.)
Человек неотрывно связан с
жизнью, душа его неотрывно связана с
телом. И весь целиком человек должен быть прекрасен и светел.
Тело, как душа, тоже должно быть «добродетельно». И душевные, и телесные достоинства для древнего эллина одинаково были добродетелями. Красота, сила и ловкость телесная, это тоже были добродетели. Пенелопа в Одиссее говорит...
В мгновения экстаза душа высоко поднималась над земною
жизнью и жалким своим
телом.
И естественно было убеждение, что, когда душа вырвется из тесноты земной
жизни, когда сбросит с себя оковы
тела, то длительною станет для нее та
жизнь, которую она мгновениями испытывала в состоянии экстаза.
Об ней человек знает по тем мгновениям экстаза, когда душа его высоко поднималась над
телом и
жизнью.
Жизнь была для фракийца чем-то противоположным и враждебным божеству,
тело — душе.
Живая
жизнь есть страдание и унижение божества, есть его растерзание;
тело — темница, в которой томится душа, отторгнутая от своей родной, божественной стихии, тяжко страдающая в своем обособлении.
Жизнь божества — вне нашей низменной
жизни,
жизнь души — вне нашего темного
тела.
Глубокая пропасть ложится теперь между
телом человеческим и душою. Для Эмпедокла
тело — только «мясная одежда» души. Божественная душа слишком благородна для этого мира видимости; лишь выйдя из него, она будет вести
жизнь полную и истинную. Для Пифагора душа сброшена на землю с божественной высоты и в наказание заключена в темницу
тела. Возникает учение о переселении душ, для древнего эллина чуждое и дико-непонятное. Земная
жизнь воспринимается как «луг бедствий».
Долгим и скорбным путем, переселяясь из
тела в
тело, душа должна очиститься от земной скверны, пока, наконец, не удостоится полного освобождения от оков земной
жизни и не сольется с божеством.
Ничего, что кругом женщины не видят, не слышат и не чувствуют. Вьюга сечет их полуголые
тела, перед глазами — только снег и камни. Но они ударяют тирсами в скалы — бесплодные камни разверзаются и начинают источать вино, мед и молоко. Весь мир преобразился для них в свете и неслыханной радости,
жизнь задыхается от избытка сил, и не в силах вместить грудь мирового восторга, охватившего душу.
Наши мысли о
жизни, наши нахождения тайно и незаметно для нас определяются чем-то, лежащим вне нашего сознания. Сознательное «я» думает, ищет, обретает дорогу, победительно вступает на нее — и не подозревает, что его все время толкал именно в этом направлении его неучитываемый «Сам», великий разум его
тела. Человек смотрит на мир, думает, что можно верить своим глазам…
Тело, великий разум нашего
тела, творящий наше «я», оно — источник живой
жизни.
«Когда отклоняют серьезность самосохранения и увеличения силы
тела, т. е.
жизни, когда из бледной немочи конструируют идеал, то что же это, как не рецепт декаданса?» — спрашивает он.
«В самой вашей глупости и презрении вы, презиратели
тела, служите вашему «Сам». Я говорю вам: ваше «Сам» хочет умереть и отвращается от
жизни».
Или скорее: предпринимаются сотни тысяч экспериментов, чтобы изменить способы питания, обстановку, образ
жизни нашего
тела: сознание и оценки в нем, все виды удовольствия и неудовольствия — показатели этих изменений и экспериментов.
Нет, конечно! Если смысл всей борьбы человечества за улучшение
жизни — в том, чтобы превратить
жизнь в пирушку, сделать ее «сытою» и «благоустроенною», то не стоит она этой борьбы. Но смысл не в этом. Обновление внешнего строя — только первый, необходимый шаг к обновлению самого человека, к обновлению его крови, нервов, всего
тела, к возрождению отмирающего инстинкта
жизни.
Неточные совпадения
Плохо верили обломовцы и душевным тревогам; не принимали за
жизнь круговорота вечных стремлений куда-то, к чему-то; боялись как огня увлечения страстей; и как в другом месте
тело у людей быстро сгорало от волканической работы внутреннего, душевного огня, так душа обломовцев мирно, без помехи утопала в мягком
теле.
При взгляде на тендер и на рельсы, под влиянием разговора с знакомым, с которым он не встречался после своего несчастия, ему вдруг вспомнилась она, то есть то, что оставалось еще от нее, когда он, как сумасшедший, вбежал в казарму железнодорожной станции: на столе казармы бесстыдно растянутое посреди чужих окровавленное
тело, еще полное недавней
жизни; закинутая назад уцелевшая голова с своими тяжелыми косами и вьющимися волосами на висках, и на прелестном лице, с полуоткрытым румяным ртом, застывшее странное, жалкое в губках и ужасное в остановившихся незакрытых глазах, выражение, как бы словами выговаривавшее то страшное слово — о том, что он раскается, — которое она во время ссоры сказала ему.
Волны моря бессознательной
жизни стали уже сходиться над его головой, как вдруг, — точно сильнейший заряд электричества был разряжен в него, — он вздрогнул так, что всем
телом подпрыгнул на пружинах дивана и, упершись руками, с испугом вскочил на колени.
Это
тело, лишенное им
жизни, была их любовь, первый период их любви.
Он же чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит
тело, лишенное им
жизни.