Неточные совпадения
— Да что вам сказать? Разве я знаю, чем? Видите,
в каком трактиришке все
время просиживаю, и это мне всласть, т. е. не то чтобы всласть, а
так, надо же где-нибудь сесть… Ну, был бы я хоть обжора, клубный гастроном, а то ведь вот что могу есть! (Он ткнул пальцем
в угол, где на маленьком столике, на жестяном блюдце, стояли остатки ужасного бифштекса с картофелем.)»
Страшный вопрос этот все
время шевелится
в душе Достоевского. Великий Инквизитор смотрит на людей, как на «недоделанные, пробные существа, созданные
в насмешку». Герой «Подполья» пишет: «Неужели же я для того только и устроен, чтобы дойти до заключения, что все мое устройство одно надувание?.. Тут подмен, подтасовка, шулерство, тут просто бурда, — неизвестно что и неизвестно кто. Но у вас все-таки болит, и чем больше вам неизвестно, тем больше болит».
Нужно при этом помнить, что Шатов проповедует совсем то же самое, что, от себя уже, проповедует и Достоевский
в «Дневнике писателя». С
такою, казалось бы, огненною убежденностью и сам Достоевский все
время твердит: «я верую
в православие, верую, что новое пришествие Христа совершится
в России»… Но публицист не смеет произнести последнего слова, он старается скрыть его даже от себя. И со страшною, нечеловеческою правдивостью это слово договаривает художник: а
в бога —
в бога я буду веровать…
Жизнь теряет для Левина всякий смысл. Его тянет к самоубийству. Но рядом с этим наблюдается одно чрезвычайно странное явление. «Когда Левин думал о том, что он
такое и для чего он живет, он не находил ответа и приходил
в отчаяние; но когда он переставал спрашивать себя об этом, он как будто знал, и что он
такое, и для чего живет, потому что твердо и определенно действовал и жил; даже
в это последнее
время он гораздо тверже и определеннее жил, чем прежде».
«
В середине работы на Левина находили минуты, во
время которых он забывал то, что делал, ему становилось легко, и
в эти же самые минуты ряд его выходил почти
так же ровен и хорош, как и у Тита.
В то
время как интеллект трактует все вещи механически, инстинкт действует, если можно
так выразиться, органически.
Кутузов со свитой нагоняет полк. «Во втором ряду, с правого фланга, невольно бросился
в глаза голубоглазый солдат Долохов, который особенно бойко и грациозно шел
в такт песни и глядел на лица проезжающих с
таким выражением, как будто он жалел всех, кто не шел
в это
время с ротой».
И, может быть, недалеко уже
время, когда динамика эта поведет Левина
в такие дебри «бесхозяйственности», что домовитая Кити
в ужасе всплеснет руками.
Наше воспитание, уродливая наша жизнь, уродливая оценка добра и зла калечат изначально прекрасную человеческую душу. Но все
время ясно и призывно звучит
в ней «непогрешимый, блаженный голос» и зовет человека к великим радостям,
таким близким и доступным.
В последнее
время, как вообще сила жизни отождествляется у нас с силою жизни «прекрасного хищного зверя»,
так и
в области любви возносится на высоту тот же «древний, прекрасный и свободный зверь, громким кличем призывающий к себе самку». У Толстого только очень редко чувствуется несомненная подчас красота этого зверя, — например,
в молниеносном романе гусара Турбина-старшего со вдовушкою Анной Федоровной. Ярко чувствуется эта красота у подлинных зверей.
За это-то преступление «высший нравственный закон» карает Анну — смертью!
В нынешнее
время мы ко всему привыкли. Но если бы человеческий суд за
такое преступление приговорил женщину к смертной казни, то и наши отупевшие души содрогнулись бы от ужаса и негодования.
«Во
время губернаторства Каренина тетка Анны, богатая губернская барыня, свела его со своею племянницею и поставила его
в такое положение, что он должен был или высказаться, или уехать из города.
«Неужели они не простят меня, не поймут, как все это не могло быть иначе? — думала Анна, с внутренним ужасом глядя на сына. — Пришло
время, я поняла, что я не могу больше себя обманывать, что я живая, что я не виновата, что бог меня сделал
такою, что мне нужно любить и жить… Я не могу раскаиваться
в том, что я дышу, что я люблю»…
«
В блестящих глазах было напряженное внимание, и
в речи и
в движениях была та нервная быстрота и грация, которые
в первое
время их сближения
так прельщали его, а теперь тревожили и пугали». Анна одета
в светлое парижское платье, с открытой грудью и с дорогим кружевом на голове, особенно выгодно выставляющими ее яркую красоту. Вронский думает...
Однажды Конфуция спросили: «Как надо служить духам, и что
такое смерть?» Мудрец ответил: «Когда не умеют служить людям, то где же уметь служить духам. Когда еще не знают, что
такое жизнь, то где же знать, что
такое смерть». Удивительная мысль эта близка и родна душе Толстого. Разрешения загадки смерти он все
время ищет
в разрешении загадки жизни.
Я особенно ревновал
в это
время, во-первых, потому, что жена испытывала то свойственное матери беспокойство, которое должно вызывать беспричинное нарушение правильного хода жизни; во-вторых, потому, что, увидав, как она легко отбросила нравственную обязанность матери, я справедливо, хотя и бессознательно, заключил, что ей
так же легко будет отбросить и супружескую».
Как все сопрягать? Как можно стремиться к жизни и
в то же
время не бояться смерти? Как можно вообще любить эту жизнь, которая полна
таких мук и ужасов?
Любить жизнь — любить бога… А как раз
в это
время, — может быть,
в эту же ночь, — за несколько сот верст от Пьера лежит
в Ярославле князь Андрей, брезгливыми к жизни глазами смотрит на невесту, сына, сестру и, толкуя слова бога о птицах небесных, думает: «Этого они не могут понимать, что все эти чувства, которыми они дорожат, все мысли, которые кажутся
так важны, — что они не нужны».
«Как они все уверены, — и те, которые работают,
так же как и те, которые заставляют их работать, что это
так и должно быть, что
в то
время, как дома их брюхатые бабы работают непосильную работу, и дети их,
в скуфеечках, перед скорой голодной смертью, старчески улыбаются, суча ножками, им должно строить этот глупый, ненужный дом какому-то глупому и ненужному человеку, одному из тех самых, которые разоряют и грабят их».
Так посреди мира мучений спокойно живет
в своей отдельности человек, доверчиво опираясь на principium individuationis, на восприятие жизни
в формах
времени и пространства: безграничный мир, всюду исполненный страдания,
в бесконечном прошедшем,
в бесконечном будущем, ему чужд, даже кажется ему фантазией; действительно для него только одно — узкое настоящее, ближайшие цели, замкнутые горизонты.
Познакомимся же с обоими помимо Ницше, исследуем, каково было отношение к жизни у эллина аполлоновского и у эллина дионисовского, что
такое представляли из себя боги Аполлон и Дионис. По
времени своего царствования над душами эллинов Аполлон предшествовал Дионису. Рассмотрим сначала и мы аполлоновский тип отношения к жизни, как он выражается
в поэмах Гомера и лирике Архилоха, с одной стороны,
в самом образе Аполлона — с другой.
В глиняные сосуды сеялся особый подбор семян; растения быстро вырастали и
так же быстро увядали, лишь на короткое
время порадовав взоры зеленью своею и цветами.
Все подобные настроения ярко концентрируются
в так называемом орфизме — тайном учении, возникшем или, вероятнее, только вышедшем на поверхность эллинской жизни
в VI веке до Р. X., — как раз
в то
время, когда
в Индии возникал буддизм.
Так это или не
так, но факт сам по себе характерен: оргийные праздники бога «избытка сил» оказываются передвинутыми из благодатной осени
в студеную зиму,
время «нужды». Зима с вызываемым ею оскудением жизненных сил и ранняя весна с опьяняющим подъемом этих сил на почве зимнего их оскудения — вот
время, когда над людьми царит Дионис.
Первый. То царь кричит. Творится там ужасное!
Что делать нам теперь? Друзья, подумаем!
Второй. Я мнение свое готов вам высказать:
Нам следует скорей созвать народ сюда.
Третий. По-моему же,
в дом ворваться нужно бы
И дело, обнаживши меч, исследовать.
Четвертый. Вполне
такому мненью я сочувствую:
Не
время медлить, надо тотчас действовать.
Пятый. Да,
времени терять нельзя.
Такого рода болтовня именует себя
в наше
время пессимизмом!..
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Он
так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «
Так». — И на крыльцо.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… //
Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше
время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Один среди своих владений, // Чтоб только
время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. //
В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато
в углу своем надулся, // Увидя
в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И
в голос все решили
так, // Что он опаснейший чудак.