Неточные совпадения
Сей транспарант принадлежит
И сам не убежит;
Кто возьмет его без спросу,
Тот останется без носу;
А
кто возьмет его с спросом,
Тот будет с пузом.
Эта книга принадлежит
И сама не убежит,
Кто возьмет ее без спросу,
Тот останется без носу.
Кому из нас очень нужны бывали деньги,
тот мог получить у мамы работу в саду или на дворе.
Нужно сшибить противника с бревна; когда он слетит, стараешься продвинуться ногой вперед сколько успеешь, —
тот,
кто стоял за слетевшим, тоже спешит захватить побольше места.
Валятся, валятся! Сколько перебито! И никто дальше не подходит на помощь. А
тех,
кто уж наверху, враги теснят, напирают на них, сбрасывают щитами в пропасть. Полный разгром! Жалкие остатки отрядов сбираются ко мне…
Для этою удовольствия мы и трудились целый месяц. И у
кого не было съемки,
кто был ленив на работу,
тот униженно просил дать ему на минуту съемочку, делал два-три раза «пук!» и с завистью возвращал владельцу. Если бы такую вещь можно было за две копейки купить в магазине думаю, никто бы ею не интересовался.
После этого я перестал его дразнить. Испугался его? Нет. Стало стыдно за
то, что я проделывал. А не попался бы — не было бы и стыдно. Пойми,
кто может.
—
Тот, конечно, от
кого воняет. Чтоб заглушить вонь, которая от него идет. Неужели ты хочешь, чтоб о тебе думали, что ты воняешь?
— Раз ты чувствуешь, что это твое призвание,
то противиться ему, конечно, не следует. Хорошо, будь моряком. Но ты
кем хочешь быть, — матросом, чтобы только мыть шваброй полы на корабле, или капитаном, чтобы управлять кораблем?
Кому, о господи, доступны
Твои Сионски высоты?
Тому, чьи мысли неподкупны,
Чьи целомудренны мечты.
Кто дел своих ценою злата
Не взвешивал, не продавал,
Не ухищрялся против брата
И на врага не клеветал…
— Месть благородное дело? Друг мой! Мстят — лакеи! В мщении всегда заключено что-то глубоко лакейское, оно всегда страшно унижает
того,
кто мстит.
— Ну, вот что! Подарил
кто или не подарил, а знайте, — заранее вас предупреждаю: если мы
кого из вас застанем здесь, в канаве,
то поднимем
той юбочку и всыплем таких горячих, что долго будет помнить!
Во-первых, потому что это запрещалось и у
того,
кто курил, был особый оттенок лихости.
По тогдашним правилам приличия, барышни могли бывать только у
тех, с
кем родители были знакомы «домами» С «кавалерами» было проще: не хватало для вечера танцоров, — офицеры и гимназисты приводили своих товарищей.
Никто эту тигру не видал, но зато очень многие видали
тех,
кто слышал о ней от людей, ее видевших или даже от нее пострадавших. И пострадавшие были всё из самых ближних деревень. Десятского из села Хотуши она заела насмерть, прыгнув на него из-за крестцов ржаной копны; одной кургузовской девке выела щеку, когда она собирала в лесу грибы. Скотины же задрала — нет числа, особенно в лесах.
— Удивительно есть прекрасный один псалом. Хвалебная песнь Давида. «Живущий под кровом всевышнего под сенью всемогущего покоится, говорит господу: прибежище мое и защита моя, бог мой, на
кого я уповаю! Не убоишься ужасов в ночи, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень»… Витя! Ты не заметил, — как будто в
тех кустах мелькнули зеленые огоньки?
— Подумай, Виця, как тут нужно быть осторожным, как нужно бережно и благоговейно подходить к вере маленьких твоих сестер и братьев. Вспомни, что сказал Христос: «
Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня
тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской». А ты так неосторожно начинаешь даже в их присутствии спорить на самые щекотливые религиозные
темы.
Вслед за родителями и мне представлялось совершенно бесспорным:
кто в бога не верит, у
того, конечно, никакой нравственности быть не может, и тогда обязательно человек должен начать развратничать, красть, убивать, делать всякие пакости.
Как-то я в
то время спросил одного москвича,
кто у них в этой опере поет Скулу, «Какого Скулу?
Кому становилось дурно,
те уходили в кухню. Студент-естественник Тур, приземистый и широкоплечий, обливал под водопроводным краном курчавую голову. Я в позе победителя стоял над ним и говорил...
Они принадлежат
тому,
кто приложит к ним свой труд.
Кто крест однажды будет несть,
Тот распинаем будет вечно;
Но если счастье в жертве есть,
Он будет счастлив бесконечно.
Награды нет для добрых дел.
Любовь и скорбь — одно и
то же.
Но этой скорбью
кто скорбел.
Тому всех благ она дороже.
Какое дело до себя,
И до других, и до вселенной
Тому,
кто следовал, любя.
Куда звал голос сокровенный?
Но
кто, боясь за ним идти,
Себя раздумием тревожит, —
Пусть бросит крест свой средь пути.
Пусть ищет счастья, если может!
Величайшее счастье о
ту ночь он изведал:
Он, природою проклятый, людям чужой.
Кому бог ничего, кроме горестей, не дал, —
Сам он дал себе счастье…
И страстно, горячо он стал доказывать, что дело это касалось его одного, что он принимал вернейшие меры, чтоб не заразить никого из
тех,
кто с ним приходил в соприкосновение. Я знал: если начну спорить и доказывать, он сумеет вывернуться, сумеет, по-всегдашнему, доказать свое, нисколько не убеждая. Я прервал его...
Основным положением считалось: «Повелевать умеет только
тот,
кто умеет повиноваться».
Нахмурив брови и в упор глядя в лицо студенту, Раубер обстоятельно объясняет ему, что цветная тряпочка, которую он на себя навесил, никак не может способствовать изучению анатомии, а
тот,
кто не знает анатомии, не может быть врачом, никоим образом не может!
Но у
кого профессор чувствует знания и любовь к делу, к
тому у него мягким огоньком загораются глаза, он с увлечением отвечает на его вопросы…
—
Кто это? Из
тех кто-нибудь?
Это писалось в
то время, когда молодежь толпами уходила в марксизм именно потому, что он широко открывал двери личному почину и инициативе, что указывал широкое поле деятельности для всякого,
кто не боялся жертв и был готов идти на них.
Многих,
кого не убеждала теория, убедила она, — меня в
том числе.
Но однажды отношение ко мне выразилось до
того ясно, ко мне так определенно поворачивались спиною, что я встал и ушел, ни с
кем не прощаясь, и с
тех пор перестал ходить к ним.
Что я ни придумывала, все сметалось, принося гибель
тем,
кого я привлекала к участию…
Он создавал
то истинное в человеке, чего сейчас, сию минуту, нет ни в
ком, ни в чем и нигде, но что есть а
то же время в каждом человеческом существе, в настоящее время похожем на скомканную перчатку».
— И вот, я не знаю… Есть ли во мне вправду что-нибудь, как ждала Шура. Теперь нет
того,
кто мог бы мне это сказать… Вот почему мне так важно, что вы меня тогда поцеловали. Иногда так важно, так нужно бывает найти поддержку, услышать от человека: «Не падай духом! Хорошо!»
Но не так легко находятся любящие души, и мало хорошего ждет
того,
кто к каждой женщине подходит с предварительным вопросом: «а не годишься ли ты мне в жены?»
— Вы первый, Иван Алексеевич, не станете ничего писать, подлаживаясь к
кому бы
то ни было. И это ваша великая заслуга, Подлаживание не будет художественно ценным, и мы его все равно не примем, а если в противовес «Шиповникам» и «Землям» мы создадим центр, куда потянется все живое в литературе, все любящие жизнь и верящие в будущее,
то этим мы сделаем большое и важное дело.
Неточные совпадения
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери
кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом,
то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Чудно все завелось теперь на свете: хоть бы народ-то уж был видный, а
то худенький, тоненький — как его узнаешь,
кто он?
Хлестаков. Ну, нет, вы напрасно, однако же… Все зависит от
той стороны, с которой
кто смотрит на вещь. Если, например, забастуешь тогда, как нужно гнуть от трех углов… ну, тогда конечно… Нет, не говорите, иногда очень заманчиво поиграть.
Конечно, если он ученику сделает такую рожу,
то оно еще ничего: может быть, оно там и нужно так, об этом я не могу судить; но вы посудите сами, если он сделает это посетителю, — это может быть очень худо: господин ревизор или другой
кто может принять это на свой счет.
Трудись!
Кому вы вздумали // Читать такую проповедь! // Я не крестьянин-лапотник — // Я Божиею милостью // Российский дворянин! // Россия — не неметчина, // Нам чувства деликатные, // Нам гордость внушена! // Сословья благородные // У нас труду не учатся. // У нас чиновник плохонький, // И
тот полов не выметет, // Не станет печь топить… // Скажу я вам, не хвастая, // Живу почти безвыездно // В деревне сорок лет, // А от ржаного колоса // Не отличу ячменного. // А мне поют: «Трудись!»