Неточные совпадения
Нам говорили, что все люди равны, что сословные различия глупы, — смешно гордиться тем, что наши предки Рим спасли. Однако мы знали, что наш род — старинный дворянский род, записанный в шестую часть родословной
книги.
А шестая часть — это самая важная и почетная; быть в ней записанным — даже почетнее, чем быть графом.
Во-первых, Один во всей Туле он разъезжал в санках, запряженных в «пару на отлете»: коренник,
а с правой стороны, свернув шею кольцом, — пристяжная. Мчится, снежная пыль столбом, на плечах накидная шинель с пушистым воротником. Кучер кричит: «поди!» Все кучера в Туле кричали «берегись!», и только кучер полицмейстера кричал «поди!» Мой старший брат Миша в то время читал очень длинное стихотворение под заглавием «Евгений Онегин». Я случайно как-то открыл
книгу и вдруг прочел...
В чем же дело? До сих пор не могу понять, как это случилось, — но всю первую часть
книги я принял за… предисловие.
А это я уже и тогда знал, что предисловия авторы пишут для собственного удовольствия, и читатель вовсе их не обязан читать. И начал я, значит, прямо со второй части…
Я взял из гимназической библиотеки роман Густава Омара «Морской разбойник». Кто-то из товарищей или еще кто-то взял у меня
книгу почитать и не возвратил.
А кто взял, я забыл. Всех опросил, — никто не брал. Как быть? Придется заплатить за
книгу рубль — полтора. Это приводило меня в отчаяние: отдать придется все, что у меня есть, останешься без копейки.
А деньги так иногда бывают нужны!
Стоя перед шкафом, он записывал взятые учениками
книги и вычеркивал возвращаемые,
а ученики, толпились вокруг шкафа, брали с полок книжки, просматривали, выбирали.
«Горную идиллию» я не смог перевести целиком, но много перевел мелких стихотворений, —
а переводя, хорошо изучил
книгу.
В
книгах были обжигающие места, от которых дыхание становилось прерывистым,
а глаза вороватыми, —
а потом эти места горели в
книге чумными пятнами, и хотелось их вырвать, чтобы наперед не было соблазна.
А Дон-Кихот — весь от
книги, у него нет ни одного поступка, свободно идущего из души, он все время поглядывает на себя со стороны и следит, чтобы в точности походить на вычитанных им из
книг странствующих рыцарей.
По тогдашним воззрениям, выздоравливавших от брюшного тифа можно было кормить только бульоном,
а я, мне казалось, способен был бы съесть целого барана, Да еще не иначе, как сам дьявол подсунул мне на стол поваренную
книгу, — „Подарок молодым хозяйкам“ Елены Молоховец.
Фундаментальная, научная библиотека помещалась наверху,
а тут на столах были разложены все выходившие в России журналы и газеты, выдавалась студентам беллетристика, публицистика и ходовые в студенчестве
книги для собственного чтения,
а не для научной работы.
Владиславлев закрыл студенческую читальню, все
книги перевел в фундаментальную библиотеку,
а выдачу их подчинил обычным правилам: текущих газет, журналов и беллетристики не выдавать.
В студенческих и рабочих кружках усиленно штудировались нелегальная брошюра (Ленина) «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов (ответ на статьи „Русского богатства“ против марксистов)»,
книги Бельтова, Струве и нововышедшая
книга «Обоснование народничества в трудах г-на Воронцова (В. В.)»
А. Волгина (того же Плеханова).
— Мне не нравится, что мало конкретных бытовых подробностей. Поэтому образцы не стоят передо мною живьем.
А главное — теней мало. Нимбы, как вы сами признаете. Может быть, Плутарх и полезен для юношества, но мне тогда только и дорог герой, когда он — с мелкими и даже крупными недостатками и; несмотря на это, все-таки герой. Позвольте, например, узнать, — вы этого в своей
книге не объясняете, — почему товарищи называли вас «Топни ножкой»?
А книга моя — это мне было доподлинно известно — была прочтена Толстым и вызвала большое его одобрение.
Вот я и предложил Клестову такой план: создать не кооперативное товарищество писателей,
а просто комиссионную контору, которая за определенный процент взяла бы на себя издание
книг писателей, печатанье, устройство вклада и т. д.
Неточные совпадения
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, // Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку
книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я вас, // Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он — с похвальной целью // Себе присвоить ум чужой; // Отрядом
книг уставил полку, // Читал, читал,
а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; // В том совести, в том смысла нет; // На всех различные вериги; // И устарела старина, // И старым бредит новизна. // Как женщин, он оставил
книги, // И полку, с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «
А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите
книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
Автор признается, этому даже рад, находя, таким образом, случай поговорить о своем герое; ибо доселе, как читатель видел, ему беспрестанно мешали то Ноздрев, то балы, то дамы, то городские сплетни, то, наконец, тысячи тех мелочей, которые кажутся только тогда мелочами, когда внесены в
книгу,
а покамест обращаются в свете, почитаются за весьма важные дела.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят,
а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о том, что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет
книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется, чем та, которая его слушает.