Неточные совпадения
Я родился в Туле, 4/16 января 1867 года. Отец мой
был поляк, мать русская. Кровь во мне вообще в достаточной мере смешанная: мать отца
была немка, дед моей матери
был украинец, его
жена, моя прабабка, — гречанка.
По отдельным, случайно вырывавшимся у отца признаниям я заключаю, что жилось ему там очень несладко;
жена дедушки, Елизавета Богдановна,
была с самым бешеным характером; двух родных своих сыновей, сверстников отца, баловала, моего же отца жестоко притесняла, — привязывала, в виде наказания, к ножке стола и т. п.
В «Бахчисарайском фонтане», — как евнух смотрит на купающихся ханских
жен и ходит по их спальням. Потом еще — примечание на первой странице «Дубровского», что у Троекурова в особом флигеле содержался гарем из крепостных девушек. И у каждого писателя
были такие тайно отмеченные в памяти места.
У папы
был двоюродный брат, Гермоген Викентьевич Смидович, тульский помещик средней руки. Наши семьи
были очень близки, мы росли вместе, лето проводили в их имении Зыбино. Среди нас
было больше блондинов, среди них — брюнетов, мы назывались Смидовичи белые, они — Смидовичи черные, У Марии Тимофеевны,
жены Гермогена Викентьевича,
была в Петербурге старшая сестра, Анна Тимофеевна, генеральша; муж ее
был старшим врачом Петропавловской крепости, — действительный статский советник Гаврила Иванович Вильмс.
Засушивает!» Она
была гражданскою
женою — а может
быть, просто содержанкою — московского чаеторговца-миллионера.
Жена его, с розовым лицом и синими глазами, разливала чай, радушно угощала. Чувствовалось по всему, что владыка в семье — он.
Была у них маленькая девочка, Оля.
По субботам, возвращаясь с получкой, он приходил пьяный, и сквозь перегородку
было слышно, как он кричал на
жену, топал на нее ногами.
Карас
был уже болен тяжелою чахоткою, сильно нуждался, но из самолюбия, чтобы не зависеть от
жены, не позволял ей поступить куда-нибудь на работу.
Его
жена, Полина Васильевна, сухонькая, надменная и очень бонтонная старушка; прозвание среди родственников ей
было: „тихо-хитро-сплетенная“.
Навсегда запомнилась его
жена, мать «пудельков»: ужасно безобразная, набеленная, нарумяненная, с подкрашенными губами, с поведенными глазами; тогда это еще совершенно не
было в обычае; при появлении ее казалось, что из двери вплывает в комнату страшная, грубо размалеванная маска.
В 1872 году Глеб Успенский
был в Париже. Он побывал в Лувре и писал о нем
жене: «Вот где можно опомниться и выздороветь!.. Тут больше всего и святее всего Венера Милосская. Это вот что такое: лицо, полное ума глубокого, скромная, мужественная, словом, идеал женщины, который должен
быть в жизни. Это — такое лекарство от всего гадкого, что
есть на душе, что не знаю, — какое
есть еще другое? В стороне стоит диванчик, на котором больной Гейне, каждое утро приходя сюда, плакал».
Славная
была его
жена, Александра Михайловна.
Когда вспоминаешь о Леониде Андрееве того времени, нельзя отделить его от его первой
жены, Александры Михайловны. Брак этот
был исключительно счастливый, и роль Александры Михайловны в творчестве Андреева
была не мала.
Так ли это
было с объективной точки зрения? Может
быть, и даже наверное, Лев Толстой написал бы не так и написал бы гораздо лучше. Но он, Леонид Андреев, — он-то должен
был написать именно так и иначе не мог и не должен
был написать. Это-то вот бессознательным своим чутьем понимала Александра Михайловна и в этом-то отношении
была таким другом-женою, какого можно пожелать всякому писателю.
Знал я другую писательскую
жену. Прочтет ей муж свой рассказ, она скажет: «Недурно. Но Ванечка Бунин написал бы лучше». Или: «Вот бы эту тему Антону Павловичу!» А писатель
был талантливый, со своим лицом. И он вправе
был бы сказать
жене: «Суди меня, как меня, и оставь в покое Чехова и Бунина». Для Александры Михайловны Леонид Андреев
был именно родным, милым Леонидом Андреевым, ей не нужен он
был ни меньшим, ни большим, но важно
было, чтобы он наилучше дал то, что может дать.
Интересно
было бы проследить характер творчества Леонида Андреева до и после смерти его первой
жены. Для меня вполне очевидно, что как раз около этого времени (годом-двумя позже) в творчестве Андреева наступает перелом: многописание, понижение взыскательности к себе, налет художественного самодовольства.
Ко всему этому, говорят, он всегда
был примерным, вернейшим мужем своей
жены.
В браке с Карениным Анна
была только матерью, а не
женою.
Самого Игнатова не
было (критик „Русских ведомостей“), но
была его
жена, ваш лютый враг, и компания его друзей.
Неточные совпадения
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною
женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Тут
был на эпиграммы падкий, // На всё сердитый господин: // На чай хозяйский слишком сладкий, // На плоскость дам, на тон мужчин, // На толки про роман туманный, // На вензель, двум сестрицам данный, // На ложь журналов, на войну, // На снег и на свою
жену. //……………………………………
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей
жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни
была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, //
Был так же тих ее поклон.
Что может
быть на свете хуже // Семьи, где бедная
жена // Грустит о недостойном муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее
был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. //
Жена ж его
была сама // От Ричардсона без ума.