Неточные совпадения
— А почему необходимо? А вот почему. Шелгунов в своих воспоминаниях…
Да! Вот и в «Отечественных записках» за 1873 год… Так вот: верят,
что могучею силою обладает печатное слово… Могучею,
да! Как это там сказано? Забыл. Погодите, я
вам как-нибудь прочту, у меня выписка есть.
— Сказки!..
Да вы знаете ли, батенька мой,
что одни эти сказки стоят всей «новой» литературы за последние двадцать лет, — всех ваших Помяловских, Щедриных и Глебов Успенских!
Вы только посмотрите, какой там слог! Ну-ка, покажите мне где-нибудь еще такой слог! Нет, я говорю, покажите, где есть еще такой слог! А? Ага! Кхх! Ха-ха!
—
Да! Погодите! Еще не все про пятую симфонию!.. Гармония тянется, тянется,
вы не знаете, куда она
вас ведет,
вы думаете,
что печаль, отчаяние, тоска — вечны,
что исход — только безнадежность и смерть. И вдруг — нет! Понимаете, — в мажорном тоне оркестр прямо переходит к триумфальному маршу — к жизни, к жизни, к самой радости бытия! Этот переход — молния, громоносного финала никогда не забудешь! Поражает
вас в сердце ножом по самую рукоятку.
— Ну, скажи, пожалуйста, объясни мне:
чего вы рассчитывали достигнуть этой глупой вашей маршировкой по улицам Петербурга?
Вас — несколько сот безоружных мальчишек. А в Петербурге десятки дивизий отборнейших войск.
Что ж,
вы думали справиться с ними?
Да на
вас их и высылать бы не стали. Довольно было бы полсотни казаков с нагайками. И для этой глупости разбить всю свою судьбу, отказаться от возможности образования и поступить писцом куда-нибудь в контору нотариуса! Ты мне объясни:
чего вы думали достигнуть?
— Я чувствую,
что бледнею, — рассказывал Андреев. — Однако сдержался. Спрашиваю: «
Вы куда едете, товарищи?» Они угрюмо смотрят в сторону: «Мы
вам не товарищи». Меня взорвало. «Послушайте! Знакомы
вы хоть сколько-нибудь с современной русской литературой?» — «Ну, знакомы». — «Слыхали про Леонида Андреева?» — «Конечно». — «Это я». — «Мы
вам не верим». Тогда я достал свой паспорт и показал им. Полная перемена, овации, и пароход отошел с кликами: «
Да здравствует Леонид Андреев!»
— Может ли вся эта сволочь понимать тр-рагедию?.. Викентий Викентьевич!
Вы честный писатель. И я — я тоже честный писатель!
Вы понимаете,
что это значит?
Да! Ч-е-с-т-н-ы-й писатель! Я, Викентий Викентьевич, честный писатель! А вот Блок, — он нечестный писатель.
Вот так бы и у нас было: я сделаю назначение, а Толстой мне: «
Да будет
вам, мы-то с
вами отлично знаем,
что никакого пульса нету». Ведь сами же
вы в своих «Записках»…
Референт обвинял
вас в незнании основных правил и приемов медицины, радовался,
что вы бросили практику, убедившись в своей бездарности, называл
вас не только невеждой, но и шарлатаном;
Да и лгуном, потому
что медики, выходят знающие, если учатся. Им и операции дают делать, и материала масса под рукой, А
вы не хотели учиться, на лекции не ходили, оттого ничего не знаете.
Да и не умны, потому
что прачке, которой было вредно ее ремесло,
вы должны были сказать: „Брось работу, не будь прачкой“ и т. п.
— Викентий Викентьевич,
вы положительно великий инквизитор.
Да, может быть, это талантливейшая вещь, а
вы его отлучаете от литературы и предаете моральной казни только за то,
что его политические взгляды другие,
чем ваши. Нет, положительно,
вы — великий инквизитор!
—
Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.