— Так, значит, вы хотите, чтоб я, старик,
дал вам фальшивое свидетельство, чтобы лгал в нем, будто вы чем-то больны, и в удостоверение своей лжи дал свою подпись…
Неточные совпадения
— Знаете что?
Давайте друг другу говорить «ты». «
Вы» — так нехорошо! Кстати,
вы муж и жена. А разве муж говорит жене «
вы»?
— Викентий Викентьевич, пришла какая-то
дама с барышнями, спрашивают
вас.
— Ах, Витя, что
вы говорите! Напротив, мне очень ловко с
вами танцевать и очень приятно:
вы так твердо и уверенно кружите
даму au rebours, устремляетесь в самую толкотню и никогда никого не заденете. Совсем какое-то особенное чувство: вполне
вам доверяешься и ничего с
вами не боишься.
— Какая новая, оригинальная мысль! Пожалуйста,
вы мне эту выписочку
дайте списать, — оч-чень интересно!
А студенту
вы хотите платить гроши!» Она меня прервала: «Я в состоянии
дать только тридцать рублей!» Я встал, поклонился: «Извините!
— Я не знаю… Мне показалось… Не можете
вы мне
дать взаймы коробку спичек? У меня все вышли…
— Ей-богу же, хорошо! Сукин
вы сын этакий! Картошка моя жареная! — Он щурился, и смеялся, и потрясал руками, и обнимал меня. — Вот что, голубчик. В пользу нашего черниговского землячества скоро выходит сборник, —
дайте туда вот эти ваши стихи… Добре, ей же богу, добре! Мне кажется,
вы будете писать. Главное, что хорошо, —
вы искренни. Чувствуется, —
вы пишете то, что вправду переживаете.
— Почему
вы дали только один стакан?
Дайте еще два.
— «Завелись, — говорят, — доктора у нас, так и холера пошла». Я говорю: «
Вы подумайте в своей башке,
дайте развитие, — за что? Ведь у нас сколько народу выздоравливает; иной уж в гроб глядит, и то мы его отходим. Разве мы что делали, разве с нами какой вышел конфуз?» В комнату неслышно вошел высокий парень в пиджаке и красной рубашке, в новых, блестящих сапогах. Он остановился у порога и медленно оглядел Степана. Я побледнел.
Сила большая ваша!», «
Вы подумайте в своей башке,
дайте развитие, — за что?..»
Почему
вы смотрите куда-то вдаль?“ Это было потому, что в душе звучало не переставая: „тяжело жить!“ и взгляд бессознательно обращался в
даль, потому что в этой
дали скрывался конец».
— Когда
вы в следующий раз придете ко мне, я
вам дам письмо к
вам.
— На какую часть организма? — Глаза его озорно блеснули. — Это я
вам могу сказать только на ухо: тут
дамы!
Референт обвинял
вас в незнании основных правил и приемов медицины, радовался, что
вы бросили практику, убедившись в своей бездарности, называл
вас не только невеждой, но и шарлатаном; Да и лгуном, потому что медики, выходят знающие, если учатся. Им и операции
дают делать, и материала масса под рукой, А
вы не хотели учиться, на лекции не ходили, оттого ничего не знаете. Да и не умны, потому что прачке, которой было вредно ее ремесло,
вы должны были сказать: „Брось работу, не будь прачкой“ и т. п.
— А! так-то, кума! Хорошо, вот брат
даст вам знать! А ты заплатишь мне за бесчестье! Где моя шляпа? Черт с вами! Разбойники, душегубцы! — кричал он, идучи по двору. — Заплатишь мне за бесчестье!
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, //
Вы, равнодушные счастливцы, //
Вы, школы Левшина птенцы, //
Вы, деревенские Приамы, // И
вы, чувствительные
дамы, // Весна в деревню
вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с
вами я // Купаюсь, милые друзья!
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И
дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете
вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Я знаю:
дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на
вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне
вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?