Неточные совпадения
— Смотрите!
Да ведь это наши деревенские! Васса, Дока!
Вы это?
Чего вы тут сидите?
—
Да не за
вами они идут, дурочки! Они парней идут ловить,
что на мобилизацию не явились. Им лучше скажите, чтоб в горы утекали!
—
Да неужели
вы, дядя, не понимаете,
что революция — не миндальный пряник,
что она всегда делается так? Неужели
вы никогда ничего не читали про великую французскую революцию, не слыхали про ее великанов, — Марата, Робеспьера, Сен-Жюста или хотя бы про вашего мелкобуржуазного Дантона? Они тоже не миндальные пряники пекли, а про них
вы не говорите,
что они предали революцию… Ну, хорошо, мы предали. А
вы, верные ее знаменосцы, — вы-то где же? Нас много, за нами стихия, а
вы, — сколько
вас?
— А тогда
что же? Кто с
вами? И
что вы хотите делать? Сложить руки на груди, вздыхать о погибшей революции и негодовать? Разводить курочек и поросяточек? Кто в такие эпохи не находит себе дела, тех история выбрасывает на задний двор. «Хамы» делают революцию, льют потоками чужую кровь, —
да! Но еще больше льют свою собственную. А благородные интеллигенты, «истинные» революционеры, только смотрят и негодуют!..
—
Что вы говорите! На фронт!
Да кто
вас пропустит? И как
вы доберетесь туда?
— Афанасий!
Да ведь это же совсем еще не большевизм. Это социализм, за это и мы. Ведь
вы в прошлом году сами были комиссаром,
вы видели, как людей грабили, резали, как издевались над ними. Разве кто думал о справедливом строе? Каждый тащил себе.
Что из этого может выйти?
—
Да, конечно, это полное ваше право. Но завтрашний номер, воскресный, уже сверстан, в понедельник газета не выходит. Так
что, к сожалению, сможем поместить только во вторник… А кстати, профессор: не можете ли
вы нам давать время от времени популярно-научные статьи, доступные пониманию рабочей массы? Мы собираемся расширить нашу газету.
—
Да как же им напечатать? «Не штыком, а просвещением». Когда они именно проповедуют,
что штыком. — Катя засмеялась. — И очутились
вы, Николай Елпидифорович, в их компании!
— Товарищ!
Да что же
вы такое делаете? Ведь
вы весь хлеб примяли, посмотрите,
что с ним стало!
— Как
что? Ведь этот хлеб люди будут есть.
Вы подумайте, — выдают сейчас по полфунта в день. И вот, вместо хорошего хлеба, получат они слежавшуюся замазку,
да еще испачканную вашими сапогами.
— Вселил бы я его в свой подвал, поглядел бы, как бы он там жил с дочкою своею, в кудряшках
да с голенькими коленками! Идешь с завода в подвал свой проклятый, поглядишь на такие вот окна зеркальные. Ишь, роскошничают! «Погоди, — думаешь, — сломаем
вам рога!» Вот и дождались, — сломали! А
что вещи, говорите, чужие,
да квартира чужая, — так мы этого не считаем.
—
Да какие же у
вас данные? Работает, как лошадь, все на нем держится. Комбриг говорит,
что без него окажется, как без рук.
Важно,
что земля трясется,
что гнилье рушится,
что все, о
чем вы говорите: «поосторожнее,
да не сразу!» — все летит к черту.
— А на
что нам деньги? Ничего на них не купишь.
Да и не надобно нам. Все теперь есть. Это раньше было:
вы ели, а мы смотрели. А теперь мы будем есть, а
вы — посмотрите. Хе-хе-хе!
— Катя! Меня спрашивают: «
Вы против смертных казней, производимых советскою властью?» А я буду вилять, уклоняться от ответа? Это ты называешь — не задирать!.. Я тут всего третий день. И столько насмотрелся,
что стыдно становится жить.
Да, Катя, стыдно жить становится!.. Каждый день по нескольку человек уводят на расстрел, большинство совершенно даже не знает, в
чем их вина. А Вера с ними, а ты водишь с ними компанию…
Рассказал Корсаков, как обыватель приехал в Берлин, как напрасно разыскивал Жилотдел, как приехал в гостиницу. Таинственно отзывает швейцара. — «Дело, товарищ, вот в
чем: мне нужно переночевать. Так, где-нибудь! Я не прихотлив. Вот, хоть здесь, под лестницей, куда сор заметают. Я
вам за это заплачу двести марок». — «
Да пожалуйте в номер. У нас самый лучший номер стоит семьдесят марок». — «Суть, видите ли, в том,
что я поздно приехал, Жилотдел был уже заперт, и у меня нет ордера…»
—
Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.
