Неточные совпадения
Таким образом, буддизм есть атеизм не в том
смысле, чтобы он отрицал бога, т. е. предмет
религиозного отношения, но только в том, что он ничто, и privativum, делает богом.
Трансцендентное в самом общем
смысле, т. е. превышающее всякую меру человеческого опыта, сознания и бытия, вообще «этого мира», дано в первичном
религиозном переживании, поскольку в нем содержится чувство Бога, — это есть основная музыка религии.
Путь
религиозный в этом
смысле необходимо есть путь чуда и благодати.
Булгаков по поводу имясловия написал статью «Афонское дело» (Русская мысль. 1913. № 9), а позднее (в 1920 г.) монографию «Философия имени» (Париж, 1953).], помимо общего своего богословского
смысла, является в некотором роде трансцендентальным условием молитвы, конституирующим возможность
религиозного опыта.
Вообще «настроение», «переживание», понимаемое в совершенно имманентном
смысле, доминирует в
религиозной жизни Германии XIX века; достаточно назвать двух современных представителей имманентизма в религии — Трёльча и Германа [Воззрения Трёльча изложены в ряде его статей в различных протестантских энциклопедиях и во 2‑м томе полного собрания его сочинений: Ernst Troeltsch.
Пускай вдумаются в
смысл тех рассказов Библии, когда Бог, для целей
религиозного строительства или для испытания веры, разрешал или даже повелевал деяния, нравственности заведомо противоречившие: жертвоприношение единственного сына, кровавое истребление целых народов, обман, воровство.
Они могут получить жизненное значение лишь после того, как интимное, лично-религиозное переживание откроет их живой
смысл, причем кафолическая природа религии побуждает особенно чтить историческое предание.
В первом
смысле догмат есть формула, кристаллизующая в образах или понятиях
религиозное суждение.
Догматы если и возможны, то не в
смысле логических и диалектических выводов, но лишь как
религиозное ведение.
Однако эта противоречивость становится совершенно естественной, если понять кантовское учение в его надлежащем
смысле — не как философему, но как миф или
религиозное постижение, ибо в противоречивом с точки зрения спекулятивной философии определении трансцендентно-имманентного, Ding an sich, именно и выражается самое существо
религиозного переживания.
Мы уже указывали, что трансцендентное, в своей соотносительности имманентному, имеет различные ступени или различную глубину, и, помимо трансцендентного в собственном
смысле, т. е. области
религиозной, существуют еще многие слои относительно-трансцендентного, открывающегося в им манентном; рассуждая формально-гносеологически, во всех подобных случаях мы имеем наличность мифического прозрения или мифотворчество.
Таинство представляет собой столь же необходимый и даже, можно сказать, гносеологически неустранимый атрибут религии, как и молитва; поэтому, помимо их
религиозного постижения, следует понять и этот их гносеологический
смысл.
Возможна ли и в каком
смысле возможна
религиозная философия?
Истины религии, открывающиеся и укореняющиеся в детски верующем сознании непосредственным и в этом
смысле чудесным путем, изживаются затем человеком и в его собственной человеческой стихии, в его имманентном самосознании, перерождая и оплодотворяя его [Гартман, среди новейших философов Германии обнаруживающий наибольшее понимание религиозно-философских вопросов, так определяет взаимоотношение между общей философией и
религиозной философией: «
Религиозная метафизика отличается от теоретической метафизики тем, что она извлекает выводы из постулатов
религиозного сознания и развивает необходимые метафизические предпосылки
религиозного сознания из отношения, заложенного в
религиозной психологии, тогда как теоретическая метафизика идет путем научной индукции.
И чем это переживание богаче, разветвленнее, глубже, тем жизненнее
религиозная истина, которая в противном
смысле рискует остаться семенем без почвы или закваской без теста, замереть от неупотребления.
Еще в «Феноменологии духа» Гегель дал следующую меткую характеристику «исторического» направления в немецком богословии, которое сделалось столь влиятельно в наши дни: «Просветительство (Die Aufklärung) измышляет относительно
религиозной веры, будто ее достоверность основывается на некоторых отдельных исторических свидетельствах, которые, если рассматривать их как исторические свидетельства, конечно, не могли бы обеспечить относительно своего содержания даже степени достоверности, даваемой нам газетными сообщениями о каком-нибудь событии; будто бы, далее, ее достоверность основывается на случайности сохранения этих свидетельств, — сохранении, с одной стороны, посредством бумаги, а с другой — благодаря искусству и честности при перенесении с одной бумаги на другую, и, наконец, на правильном понимании
смысла мертвых слов и букв.
В этом
смысле Гегель и Шеллинг отличаются от вольфианских предшественников Канта лишь большим философским вкусом и тонкостью — там, где последние довольствовались рассудочными построениями, здесь воздвигнуты величественные здания метафизической спекуляции, но и они проникнуты не в меньшей мере притязанием на адекватное познание Божества, а потому, в известном
смысле, и
религиозным самодовольством.
Можно сказать, что
религиозная философия не знает более центральной проблемы, нежели о
смысле божественного Ничто.
Система
религиозного монизма может принимать различные очертания в зависимости от того, в каком
смысле разрешается вопрос о происхождении множественности, — бога и мира, — в едином Ничто.
Исходя из своего
религиозного монизма, для которого Божество есть лишь глубина бытия, а не трансцендентное начало, открывающееся миру, Эккегарт фактически устраняет откровение Божества в собственном
смысле, заменяя его самооткровением твари («прорывом» чрез тварность); соответственно этому спиритуалистически истолковывается и евангельская история.
Баадер старательно отмежевывается от
религиозного монизма и истолковывает доктрину своего учителя в
смысле свободы Бога от мира и от природы [Баадер говорит: «Я.
Однако оккультизм в этом
смысле религиозно ложен лишь в силу своего
религиозного коэффициента, а не по непосредственной своей задаче, ибо возможен правый оккультизм, насколько такое выражение применимо к тому преизобильному восприятию софийности природы, которое свойственно, напр., святым, и вообще людям духоносным и может быть свойственно природе человека.
Здесь величайшая духовная трудность нашего времени: с одной стороны, явно пришла пора для восприятия природы более духовного, нежели оно свойственно было новому времени с его «естествознанием», потребность «оккультного» постижения в широком
смысле слова становится все глубже и шире, но вместе с тем и
религиозная опасность этого пути, приводящего к измене Христу и к лжехристианству, к погружению в язычество и природную магию, чрезвычайно велика.
Одним словом, пришлось бы отделить от христианства все то, что идеалистические и спиритуалистические иконоборцы (в самом широком
смысле слова) зовут
религиозным материализмом, или попросту «язычеством».
Завороженный ими, он терял способность отличать экстаз природный от
религиозного, оргиазм от вдохновения, и тогда становился «язычником» в дурном
смысле слова.
В этом
смысле христианство есть абсолютная религия, ибо именно в нем до конца обнажается основная
религиозная антиномия и изживается с наибольшей остротой: здесь ощущается и совершенная близость Бога, но и с тем большей силой чувствуется Его удаленность.
Частичное и постепенное воскрешение человечества, поколение за поколением, даже если бы оно было возможно в хозяйственно-техническом
смысле, есть
религиозный абсурд.
Но, конечно, вопрос этот имеет
смысл только в Церкви, и речь идет здесь не о политике в обычном
смысле слова, а именно о
религиозном преодолении «политики», о том преображении власти, которое и будет новозаветным о ней откровением.
Итак, на эмпирической поверхности происходит разложение
религиозного начала власти и торжествует секуляризация, а в мистической глубине подготовляется и назревает новое откровение власти — явление теократии, предваряющее ее окончательное торжество за порогом этого зона [Термин древнегреческой философии, означающий «жизненный век», «вечность»; в иудео-христианской традиции означает «мир», но не в пространственном
смысле (космос), а в историческом и временном аспекте («век», «эпоха»).]
Здесь
религиозная апория, и в смирении остановиться пред этой недоступной тайной повелевает
религиозное целомудрие и скромность [Положительный
смысл осуждения Церковью оригенизма, вообще далеко не ясный, на наш взгляд, заключается в устранении его чересчур прямолинейного и притязательного догматизирования, притом с явным наклоном в сторону нехристианского спиритуализма.
Неточные совпадения
Теперь Алексей Александрович намерен был требовать: во-первых, чтобы составлена была новая комиссия, которой поручено бы было исследовать на месте состояние инородцев; во-вторых, если окажется, что положение инородцев действительно таково, каким оно является из имеющихся в руках комитета официальных данных, то чтобы была назначена еще другая новая ученая комиссия для исследования причин этого безотрадного положения инородцев с точек зрения: а) политической, б) административной, в) экономической, г) этнографической, д) материальной и е)
религиозной; в-третьих, чтобы были затребованы от враждебного министерства сведения о тех мерах, которые были в последнее десятилетие приняты этим министерством для предотвращения тех невыгодных условий, в которых ныне находятся инородцы, и в-четвертых, наконец, чтобы было потребовано от министерства объяснение о том, почему оно, как видно из доставленных в комитет сведений за №№ 17015 и 18308, от 5 декабря 1863 года и 7 июня 1864, действовало прямо противоположно
смыслу коренного и органического закона, т…, ст. 18, и примечание в статье 36.
Он проповедовал тогда «что-то страстное», по выражению Крафта, какую-то новую жизнь, «был в
религиозном настроении высшего
смысла» — по странному, а может быть, и насмешливому выражению Андроникова, которое мне было передано.
— О, я не в том
смысле; я употребил слово в его общем
смысле. Ну, там
религиозный бродяга, ну, набожный, а все-таки бродяга. В хорошем, почтенном
смысле, но бродяга… Я с медицинской точки…
Поэтому, как бы высоко, по видимости, эта германская религия ни возносила человека, она, в конце концов, в глубочайшем
смысле отрицает человека, как самобытное
религиозное начало.
Религиозное же сознание должно бороться с этими разлагающими и обессиливающими теориями социальной среды во имя творческой активности человека, во имя его высшей свободы, во имя высшего
смысла жизни.