Неточные совпадения
Самый факт науки предшествует анализу и дает для него материал (критика приходит всегда post factum [
После свершившегося факта, задним числом (лат.).]), но она стремится удалить из этого факта
то, что в нем есть фактичного, генетического, психологического, и выделить из него
то, что образует в нем познавательную схему, значимость, смысл; другими словами, критика рассматривает факт лишь как место категорий или частный случай категориального синтеза.
Пример подобного отношения являет
тот же Кант, который в число своих систематически распланированных критик, по мысли его, имеющих обследовать все основные направления и исчерпать все содержание сознания, не включил, однако, особой «критики силы религиозного суждения», между
тем как известно, что трансцендентальная характеристика религии запрятана у него во все три его критики [Нам могут возразить, что таковая четвертая критика у Канта в действительности имеется, это именно трактат «Die Religion innerhalb der blossen Vernunft» (написанный в 1793 году, т. е. уже
после всех критик), в наибольшей степени дающий ему право на титул «философа протестантизма».
«Вем человека о Христе, который вознесен был на третье небо» [2 Кор. 12:2.]… Читали ли эти слова? задумывались ли, что они означают? Если это не бред или самообман, если правда
то, что здесь написано, и было, как написано,
то что же это значит для видавшего? каким взором должен был он смотреть на мир
после виденного, когда небо открылось!..
У Юма она имела субъективно-человеческое значение — «быть для человека», у Беркли получила истолкование как действие Божества в человеческом сознании; у Гегеля она была транспонирована уже на язык божественного бытия: мышление мышления — само абсолютное, единое в бытии и сознании [К этим общим аргументам следует присоединить и
то еще соображение, что если религия есть низшая ступень философского сознания,
то она отменяется упраздняется за ненадобностью
после высшего ее достижения, и только непоследовательность позволяет Гегелю удерживать религию, соответствующую «представлению», в самостоятельном ее значении, рядом с философией, соответствующей «понятию».
Но как бы восхищенный и в энтузиазме покоится он в уединении, никуда не склоняясь и даже не обращаясь вокруг себя, стоя твердо и как бы сделавширь неподвижностью (στάσις); и о прекрасном не думает он, находясь уже выше прекрасного, выше хора добродетелей, подобный человеку, который проник в самое внутреннее святилище и оставил позади себя в храме изображения богов, и, лишь выходя из святилища, впервые встречает их,
после внутреннего созерцания и обращения с
тем, что не есть ни образ, ни вид, но сама божественная сущность; образы же, следовательно, были бы предметами созерцания второго порядка.
Ибо все
то есть задняя Божия, что
после Бога доставляет нам познание о Нем, подобно
тому как отражение и изображение солнца в водах показывает солнце слабым взорам, которые не могут смотреть на него, потому что живость света поражает чувство…
«
После этой жизни нет возрождения: ибо четыре элемента с внешним началом удалены, а в них стояла с своим деланием и творением родительница;
после этого времени она не имеет ожидать ничего иного, кроме как
того, что, когда по окончании этого мира начало это пойдет в эфир, сущность, как было от века, станет снова свободной, она снова получит тело из собственной матери ее качества, ибо тогда пред ней явятся в ее матери все ее дела.
«Мы не разделяем мнения, будто отрицание указует противоположность, но лишь
то, что частицами ου или μη, поставленными перед следующими за ними словами (ονομάτων), или, вернее, вещами, к которым относятся слова, произносимые
после отрицания, указуется некая инаковость» (257 Ь-с).
Эта ошибка опять-таки проистекает из смешения двух разных порядков идей и состоит в переводе на язык временности и становления
того, что являет собой вечную основу мира, в чем нет прежде и
после, нет самого времени.
В вечности все есть, не предопределяемое во времени, но определяемое бытийным естеством, одинаково как при сотворении мира, так и
после него («их же предуведе,
тех и предустави» […
Она остается одной и
той же в основе и тогда, когда Адам «давал имена» животным, осуществляя
тем самым свою софийную связь с миром, и тогда, когда падшее человечество,
после изгнания из рая, обречено было в поте лица возделывать проклятую Богом землю.
И
тем, кто хочет унизить и отвергнуть пол, приходится по-богумильски понимать рождение Спасителя как исхождение «из боку» (через ребро) и отрицать пол в прославленном
после воскресения теле Спасителя, допуская коренную греховную поврежденность Его земного тела.
Очевидно, что остается
ту же мысль распространить и на Богоматерь
после Ее прославления.
К
тому же жена, созданная
после мужа, была и духовно юнее его, ибо не имела
того знания животного мира, которое Адам усвоил еще до создания жены, когда нарекал имена животным.
По-видимому, в первую очередь дело идет здесь о каком-то грехе в области пола, — это явствует из
того, что
после вкушения плода жена стала чувствовать в себе самку, а потому стыдиться своего тела.
Аристотель (Synesius, Dion 48) выразился так: «Имеющие принять посвящение не должны чему-либо учиться, но испытать на себе и быть приведенными в такое настроение, конечно, насколько они окажутся для него восприимчивы».]; о значительности этих переживаний и священном ужасе, ими внушаемом, свидетельствует и суровая disciplina arcani [Дисциплина таинств (лат.).], облекавшая их непроницаемой тайной [Ср. рассказ у Павзания (Descr. Gr. X, 32, 23) о
том, как непосвященный, случайно увидевший мистерии Изиды в Титерее и рассказавший об этом, умер
после рассказа; здесь же сходный рассказ и о случае, бывшем в Египте.].
Языческие боги
после Христа для уверовавших в Него суть уже демоны; прообразы и предварения утратили прежнее значение
после исполнения [Так надо, думается нам, понимать и
то место I Кор.
В христианстве должно быть придаваемо одинаково серьезное значение как
тому, что Христос воплотился, «на земле явися и с человеки поживе», пострадал и воскрес, так и
тому, что Он вознесся на небо, снова удалился из мира, сделался для него опять, хотя и не в прежнем смысле, трансцендентен, пребывает на небеси, «седяй одесную Отца» [Господь,
после беседования с ними <апостолами>, вознесся на небо и воссел одесную <т. е. справа от> Бога (Мк. 16:19).].
Поэтому, хотя близок и ныне Христос людям чрез Церковь Свою, и эта близость опытно удостоверяется в таинствах церковных, но это не
та еще, радостная и вместе страшная близость, в которую станет Он ко всей твари
после второго Своего пришествия и воскресения из мертвых.
Перемена в отношениях человека к миру, выразившаяся в
том, что в них ворвалась стихия хозяйственности, получила выражение в суде Божием
после грехопадения.
Это изначальное единство жизни раскололось
после грехопадения, когда создался плен плоти и необходимость хозяйства, а
тем самым обречено было на особное существование и искусство.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К
послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
А
тот… но
после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: //
То в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды // Или на лире голубка // Пером и красками слегка; //
То на листках воспоминанья, // Пониже подписи других, // Он оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы долгий след, // Всё
тот же
после многих лет.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о
том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его увидел он. //
Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С
послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».