Вся история человечества, что касается религиозного его самосознания, превращается в какую-то совершенно неразрешимую загадку или просто нелепость, если
не признать, что она опирается на живой религиозный опыт, т. е. если не принять, что все народы как-то видели и знали свои божества, знали о них не из одного «катехизиса».
Квакеры — разновидность протестантизма, основанная английским ремесленником Джорджем Фоксом (1624–1691); квакеры отрицают религиозные обряды, таинства,
не признают церковной иерархии и духовенства.] и им подобными представителями сродных им антидогматических и анархических течений в религии), что только реальное содержание наличного религиозного опыта или личного откровения составляет предмет веры, всякое же предание, письменное или устное, литургическое или обрядовое, как таковое, уже противоречит живой вере.
Неточные совпадения
Ибо Бог опытно познается через молитву, сердце которой есть призывание Трансцендентного, именование Его, а Он как бы подтверждает это наименование,
признает имя это Своим,
не просто отзываясь на него, но и реально присутствуя в нем.
Но она
не есть знание и познавание ни мира, ни Бога; такое знание она лишь
признает,
не отождествляя себя с ним» (36).
Если
признать, что действительно чувство, во всей его неопределенности, есть главный или существенный орган религии, то это значило бы
не только лишить религию принадлежащего ей центрального, суверенного значения и поместить ее рядом и наравне с наукой, моралью, эстетикой, а в действительности даже и низке их, но, самое главное, сделать религию слепой сентиментальностью, лишить ее слова, навязать ей адогматизм и алогизм.
Да и сам Кант говорит [«
Признавать бытие Божие… — субъективная моральная необходимость, т. е. потребность, а
не объективная, т. е.
не долг, ибо
не может быть долгом
признавать существование какой-либо вещи (это касается только теоретического применения разума).
Кант запутывается в противоречиях, благодаря, с одной стороны, нежеланию
признать общепознавательное значение «постулатов», а с другой,
не будучи в силах их отвергнуть.].
Католики отнюдь
не неправы в том, что
не считают остановившимся догматическое развитие из-за внешнего раскола церквей, — иначе ведь надо было бы
признать, что очень легко человеческими дрязгами и ссорами преградить путь действия Духа Святого на Церковь.
Троичность у него есть лишь тройственность моментов самопорождения Божества, и единственное лицо, которое он
признает в Божестве, есть Христос, но
не как воплотившееся в человеческое естество второе лицо св.
В том же грехе — распространения категории бытия на Бога — следует
признать повинным и Я. Беме, у которого
не следует, конечно, ожидать при ном философской отчетливости.
Признать всю реальность этого вхождения, при котором риза вечности закрывается рубищем временности, нам повелевают
не только отвлеченные соображения, но и конкретное содержание христианской религии.
Аксиома эта заставляет
признать, что ни отдельная жизнь, ни мировое бытие катастрофически
не обрывается, пока что-либо остается недосказанным, невыявленным,
не определившимся.
Однако это надо
признать только для твари, а
не для Творца, для времени, а
не для вечности.
Символика пророческих «мифов» делает их понимание затруднительным, а до времени «распечатания» пророческих книг даже и невозможным без особого озарения духовного, но принципиально надо
признавать за ними
не условное, а безусловное значение, они
не суть probabilia [Вероятности (лат.).], а голос вечности, раздающийся во времени.
Если
признавать религиозную подлинность язычества, то надо принять и то, что в нем совершался положительный религиозный процесс, назревала историческая «полнота времен», иначе говоря, христианство подготовлялось
не только в иудействе, но и в язычестве.
Нельзя, конечно, ни на минуту забывать, сколь неточно, затемненно и извращенно открывались язычеству религиозные истины и постигались им небесные иерархии, но, даже и памятуя в достаточной мере об этом, мы можем все-таки
признать, что в почитании женской ипостаси в божестве язычеству приоткрывались священные и трепетные тайны,
не раскрывшиеся в полноте, быть может, еще доселе и боящиеся преждевременного обнажения.
Исходя из такого понимания иерархического строения человечества, мы должны
признать, что чередование людей во времени, смена поколений, народов, отдельных лиц ни в каком случае
не представляет собой чего-то случайного и чисто эмпирического, но определяется духовной структурой умопостигаемого человечества.
И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил, что, кроме дворников, там стояло тогда еще несколько человек, стояли и женщины. Он припомнил один голос, предлагавший вести его прямо в квартал. Лицо говорившего не мог он вспомнить и даже теперь
не признавал, но ему памятно было, что он даже что-то ответил ему тогда, обернулся к нему…
— Э! да ты, я вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как только курочка начинает приближаться, давай бог ноги! Я не таков. Но довольно об этом. Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно. — Он повернулся на бок. — Эге! вон молодец муравей тащит полумертвую муху. Тащи ее, брат, тащи! Не смотри на то, что она упирается, пользуйся тем, что ты, в качестве животного, имеешь право
не признавать чувства сострадания, не то что наш брат, самоломанный!
Неточные совпадения
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе
не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь,
не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом
признают, что это
не стоит внимания и
не достойно, чтобы о нем говорить.
— Афанасий Васильевич! вашу власть и я готов над собою <
признать>, ваш слуга и что хотите: отдаюсь вам. Но
не давайте работы свыше сил: я
не Потапыч и говорю вам, что ни на что доброе
не гожусь.
Вот в чем одном
признавал он свое преступление: только в том, что
не вынес его и сделал явку с повинною.
Ольга
не знала этой логики покорности слепой судьбе и
не понимала женских страстишек и увлечений.
Признав раз в избранном человеке достоинство и права на себя, она верила в него и потому любила, а переставала верить — переставала и любить, как случилось с Обломовым.
Многим женщинам
не нужно ничего этого: раз вышедши замуж, они покорно принимают и хорошие и дурные качества мужа, безусловно мирятся с приготовленным им положением и сферой или так же покорно уступают первому случайному увлечению, сразу
признавая невозможным или
не находя нужным противиться ему: «Судьба, дескать, страсти, женщина — создание слабое» и т. д.