Неточные совпадения
Они еще не успели покончить с солеными хрящами и осетровым балыком, как на столе уже шипела севрюжка в серебряной кастрюле. За закуской Калакуцкий выпил
разом две рюмки водки, забил себе куски икры и белорыбицы, засовал за ними рожок горячего калача и потом больше мычал,
чем говорил. Но он ел умеренно. Ему нужно было только притупить первое ощущение голода. Тут он сделал передышку.
И Калакуцкий начал рассказывать анекдоты из своей практики: как он начинал,
чему выучился, сколько
раз висел на волоске.
Каждый
раз, когда, бывало, Иван Алексеич приходил сюда в приятельском обществе и спрашивал: «С
чем пирожки?», он особенно улыбался от созвучья с собственной фамилией. Не мог он воздержаться от точно такой же улыбки и теперь. Перед ним распахивал довольно еще чистую верхнюю холстину жилистый белокурый разносчик, откинувший от тяжести все свое туловище назад.
Но Ивану Алексеичу показалось,
что солонку, которую он в эту минуту рассматривал, он уже торговал
раз, года два тому назад. Ему помнилось,
что она не серебряная, а медная, позолоченная. Вот он спросит.
Улан перекинулся назад всем своим пухлым туловищем. В ушах Анны Серафимовны звенел долго хохот обоих приятелей мужа. Она вбок посмотрела на него. Он все еще не менял позы, сидел на ребре стола и носком правой ноги ударял о левую. Один
раз его глаза встретились с ее взглядом. Ей показалось,
что она прочла в них: «Зачем пожаловали?»
— Да в
чем же дело? — нетерпеливо и на этот
раз трусливо спросил Станицын.
Она не замечала,
что уже третий
раз после разговора в амбаре мысль ее переходила к этому человеку.
Их перезнакомили. Действительно, он приходился в одинаковом дальнем родстве и покойному мужу Марфы Николаевны, и ей самой, и, стало быть, и Анне Серафимовне. Тетка припомнила племяннице,
что они «с Сеней» игрывали и даже «дирались», за
что Сеню
раз больно «выдрали». Анна Серафимовна незаметно, но внимательно оглядела его.
Так они и проговорили вдвоем. Она узнала,
что Рубцов еще не поступил ни на какое место. Всего больше рассказывал он про Америку; но у янки не все одобрял, а
раза два обозвал их даже «жуликами» и прибавил,
что везде у них взятка забралась. Францию хвалил.
Хозяину стоило только
раз подчиниться, и все,
что ни попадало на его стол, отвечало за себя.
Но сколько
раз попадал он на зарубку того,
что он положил к ногам Марьи Орестовны, — и все-таки облегчения от этого не получил…
Его еще
раз неприятно кольнуло, когда карета остановилась на рысях перед крыльцом. А он не успел дорогой обдумать и того, в каком порядке сделает он свой «подход», с
чего начнет: будет ли мягко упрекать или не намекнет вовсе на газетную статейку? Вылезать из кареты надо. Дверь отворилась. Его принимал швейцар.
— Да
что тут однако, я тебе на деле показываю… Ты ведь тоже соревнователем числишься… А заглядывал ли ты туда хоть
раз в полугодие, вот хотя бы с весны?..
Едет она на зиму, на год, навсегда… Ну, может, смилуется… А то и соскучится?.. Но не в этом главное горе.
Что же он-то для Марьи Орестовны? Вещь какая-то? Как она рукой-то повела два
раза по платью… Точно гадину хотела стряхнуть… Господи!..
Два
раза он так подписал свое имя под исходящими бумагами,
что делопроизводитель должен был показать ему.
Палтусов так задумался,
что Марья Орестовна два
раза должна была его спросить...
Много
раз разносились уже по церкви слова «болярина Константина». Пот шел со всех градом. Никто не молился. Кто-то шепчет,
что будет «слово», — и все ужасаются: коптеть еще лишних полчаса.
Ему не
раз уже приходило на мысль,
что он сам идет по той же дороге.
На все это глядел Палтусов и
раза два подумал,
что и его лет через тридцать будут хоронить с такой же некрасивой и нестройной церемонией, стоящей больших денег… Кисти гроба болтались из стороны в сторону. Иглистый дождь мочил парчу. Ветер развевал жирные волосы артельщиков в длинных сибирках.
Пять
раз, с разными новыми вариантами, рассказал он ей, как его представляли «королеве и королю», как их величества удивлялись,
что такой «gentleman» [джентльмен (англ.).] до сих пор не отличен придворным званием.
— Ника, Ника, выслушай меня. Я первый
раз обратилась в тебе. Я не хочу тащить из тебя… На
что рассчитывать? Ведь не на
что? Ты согласись!
На репетициях, за кулисами, где удалось быть
раза два, она испытывала возбужденье, какого теперь у ней не было и следа… Ей даже не верилось,
что это одно и то же,
что вот эти бритые мужчины и женщины с размашистыми движениями принадлежали тому миру, куда так рвалось ее сердце.
Он ходил к ним больше года, студентом четвертого курса, лет шесть тому назад, учил ее русским предметам, давал ей всякие книжки. Матери ее он не понравился:
раза два от него пахло вином… Только у него Тася и занималась как следует. Он ей принес Островского… И сам читал купеческие сцены пресмешно, и рассказы Слепцова хорошо читал…
Что ж! Она не боится встречи с ним здесь, в этой столовой… Он все поймет…
—
Что с вами, кузиночка? — спрашивал ее Палтусов, уводя в гостиную. — Вы какая-то растрепе, — пошутил он и оглядел ее еще
раз.
Каждый
раз, как он попадает в эти края, ему кажется,
что он приехал осматривать «катакомбы». Он так и прозвал дворянские кварталы. Едет он вечером по Поварской, по Пречистенке, по Сивцеву Вражку, по переулкам Арбата… Нет жизни. У подъездов хоть бы одна карета стояла. В комнатах темнота. Только где-нибудь в передней или угловой горит «экономическая» лампочка.
— Вижу, голубчик, вижу!.. Вот
что я вам скажу… Много у меня времени нет… Знаете наше дело… Репетиции, спектакли… Я каждый день занята… А вот после репетиции…
раз, другой… в неделю.
Тася начала прощаться с ней. Грушева поцеловала ее, увела в спальню, потрепала еще
раз по плечу, сказала с ударением,
что"искра есть", назвала несколько пьес и назначила два
раза в неделю, между репетицией и обедом.
Он уже приходил
раз и сказал,
что Гордей Парамоныч приказал вам"отдать отчет, и ежели дохода за три последние месяца нет, то не прогневаться".
Варя уже два
раза докладывала,
что приказчик пришел, но Дениза Яковлевна, плохо спавшая, проснулась еще нервнее вчерашнего; а этот ранний приход приказчика расстроил весь ее план.
—
Что он делает? — спрашивала она у Вари в пятый
раз о приказчике.
Она в течение акта
раза два поглядела в сторону Палтусова. В антракте он издали раскланялся и уехал до конца пьесы. Он ей сказал наверху,
что будет завтра в концерте. И ей показалось, как будто он желает говорить с ней о своих отношениях к Нетовой. Зачем это? Правда, она слышала разные вещи. Она им не верит.
Десять
раз перевернулась Анна Серафимовна с боку на бок. Тонкое полотно подушки нагрелось. Она и ее
раза два перевернула. Она спит с ночником. В спальне воздуху много, и засвежело немножко.
Чего бы, кажется, не спать?
— Ну, вот
что, голубчик… У меня пляс в среду на масленице… Тебя бы и звать не следовало… Глаз не кажешь. Вот и этот молодчик тоже. Скрывается где-то. — Рогожина во второй
раз подмигнула. — Пожалуйста, милая. Вся губерния пойдет писать. Маменек не будет… Только одни хорошенькие… А у кого это место не ладно, — она обвела лицо, — те высокого полета!…
И Анна Серафимовна никогда не сознавала так резко разницу между собой и Палтусовым. Как ни возьми, все-таки он барин. Вот титулованная барышня небось привлекает его. Понятно. А
что бы мешало ей самой привлечь к себе такого мужчину? Ведь она ни
разу не говорила с ним задушевно. Он, быть может, этого и ждет. Разговор их во время кадрили не клеился. В шене [Фигура в танцах (от фр.: chaîne — цепь).], после шестой фигуры, Анна Серафимовна не захотела участвовать. Палтусов повел ее в дамский буфет.
Авдотья Ивановна доложила ей,
что барышня"приходят"разно — как условятся с Анной Серафимовной, — иной
раз днем, к полудню, а то и вечером"сидят". Весь день никогда не"остаются".
Любаша и рвала и метала. Она не хотела даже и продолжать разговора о"мамзели", который сама же начала. Все это оттого,
что накануне Рубцов сидел у них и говорил о Тасе Долгушиной с сочувствием. Любаша несколько
раз перебивала его возгласом...
—
Что такое губы? — дал он ей окрик уже не в первый
раз.
Рубцов понизил голос и опять взял ее за руку. Анна Серафимовна закрыла на минуту глаза."Ведь вот и он — честный малый и умница — говорит то же,
что и она себе уже не
раз твердила… Разорение и срам считаться женой Виктора Мироныча!.."
Решили ехать на тройке. Пока привели сани — все трое закусили. Анна Серафимовна была рассеянна. Любаша несколько
раз пробовала поддевать Тасю. Рубцов каждый
раз не давал ей разойтись. Тася старалась не смотреть на то, как Любаша действует ножом и вилкой, и не понимала еще,
чего от нее хочет эта купеческая"злюка".
"
Что ему?" — подумала с гримасой Марья Орестовна. Она узнала покашливанье мужа… С тех пор как она здесь опять, он ей как-то меньше мозолит глаза… Только в нем большая перемена… Не любит она его, а все же ей сделалось странно и как будто обидно,
что он все улыбается, ни
разу не всплакнул, ободряет ее каким-то небывалым тоном.
Два
раза посылала она на квартиру Палтусова. Мальчик и кучер отвечали каждый
раз одно и то же,
что Андрей Дмитрич в Петербурге, «адреса не оставляли, а когда будут назад — неизвестно». Кому телеграфировать? Она не знала. Ее брат придумал, послал депешу к одному сослуживцу, чтобы отыскать Палтусова в отелях… Ждали четыре дня. Пришла депеша,
что Палтусов стоит у Демута. Туда телеграфировали,
что Марья Орестовна очень больна — «при смерти», велела она сама прибавить. Получен ответ: «Буду через два дня».
В Москве у себя он не оставил петербургского адреса. Его удивило то,
что депеша от Нетовой, подписанная ее братом, пришла к нему прямо в отель Демут… Всю дорогу он был тревожен. Дома мальчик доложил ему,
что от Нетовых присылали три
раза; а вот уже три дня, как никто больше не приходил.
Барин принял его. Он вышел к Палтусову совершенно так же одетый, как и в тот
раз, и так же попросил его во вторую комнату. Старик помнил о его визите, опять сказал,
что служил когда-то с одним Палтусовым. Про Долгушина осведомился в шутливом тоне, и когда Палтусов сообщил ему,
что генерал служит акцизным надзирателем на табачной фабрике, — выговорил...
Палтусов сидел так,
что ему была видна часть стены, где он в первый
раз заметил несгораемый шкап. Глаза его остановились на продольной, чуть заметной щели. Опять разглядел он и маленькое отверстие для ключа.
Собаки тоже провожали Палтусова. Он сбежал с лестницы, чувствуя,
что щеки его горят. В первый
раз он подумал о том, как можно придушить живого человека из-за денег.
— Послушайте, голубушка, — Рубцов в первый
раз так назвал ее и взял ее за руку. — Вы не тормошите себя… Вы видите, как сестричка вас полюбила…
Что же с нами чиниться… Понимаю я,"дворянское дите".
— Положительно надеюсь… Мне хороший цивилист нужен, кляузник… Пахомов плох… Все это я обработаю… Ну, подержат меня еще недельку, но не больше… Судебная палата не допустит… У меня уже был здесь один барин… А
раз дело на гражданской почве — я выплыл. Это несомненно. Тогда я вправе требовать времени для реализации того,
что я пустил в оборот, выгодный для моей покойной доверительницы…
Туго расходились.
Разом прорвался гул разговоров, раздались оклики, молодой смех, захлопали дверьми, застучали большими сапогами по помосту, хоры очищались. Знакомых студентов Пирожкова не было. Да, и отстал он от студентов. Ему кажется,
что он другой совсем человек. Лица, длинные волосы, рубашки с цветными воротами, говор, балагурство — все это стесняло его. Он точно совестился обратиться к кому-нибудь с вопросом.
И представилась ей комнатка в части. Лежит теперь арестант на кушетке один, слышит звон колоколов, а разговеться не с кем, рядом храпит хожалый, крыса скребется. Захотелось ей полететь туда, освободить, оправить, сказать ему еще
раз,
что она готова на все.
Палтусову стало еще легче от сознания,
что деньги Марьи Орестовны, и как
раз четвертая часть, — наследство человека, повихнувшегося умом. Его не нынче завтра запрут, а состояние отдадут в опеку.