Неточные совпадения
И по всей гимназии наделал шуму ответ гимназиста 5-го класса С-на, который написал: «на
первое отделение философского факультета», что по-тогдашнему значило: в историко-филологический факультет.
Второе отделение было физико-математическое.
Старуха Сабурова (жена трактирщика)
и Косицкая (Авдотья Максимовна) дышали бытовой правдой:
первая с прибавкой тонкого комизма,
вторая — с чисто народным лиризмом.
В свое время он считался «
второй силой», как нынче
и официально выражаются, а стоил многих теперешних «
первых сюжетов»
и даже превосходил их.
Вся
вторая треть романа «В путь-дорогу» (книга третья
и четвертая) полна моих личных испытаний
и очерков студенческого быта; но автобиографический характер
и в
первой трети,
и в этой (так же, как
и в последней трети) значительно изменен.
Знаменитого цивилиста мне не привелось слушать ни на
первом, ни на
втором курсе: гражданского права нам, камералистам, не читали. Позднее он перешел в Петербургский университет, где
и сделался его украшением.
Чисто камеральных профессоров на
первом курсе значилось всего двое: ботаник
и химик. Ботаник Пель, по специальности агроном, всего только с кандидатским дипломом, оказался жалким лектором,
и мы стали ходить к нему по очереди, чтобы аудитория совсем не пустовала. Химик А.М.Бутлеров, тогда еще очень молодой, речистый, живой, сразу делал свой предмет интересным,
и на
второй год я стал у него работать в лаборатории.
В семействе Дондуковых я нашел за этот последний дерптский период много ласки
и поощрения всему, что во мне назревало, как в будущем писателе. Два лета я отчасти или целиком провел в их живописной усадьбе в Опочском уезде Псковской губернии. Там писалась
и вторая моя по счету пьеса"Ребенок";
первая — "Фразеры" — в Дерпте; а"Однодворец" — у отца в усадьбе, в селе Павловском Лебедянского уезда Тамбовской губернии.
Оба они известны публике; старший — как один из
первых передовых издателей, переводчик немецких
и английских книг;
второй — как профессор физиологии.
А беллетристика
второй половины 50-х годов очень сильно увлекала меня. Тогда именно я знакомился с новыми вещами Толстого, накидываясь в журналах
и на все, что печатал Тургенев. Тогда даже в корпорации"Рутения"я делал реферат о"Рудине". Такие повести, как"Ася","
Первая любовь", а главное,"Дворянское гнездо"
и"Накануне", следовали одна за другой
и питали во мне все возраставшее чисто литературное направление.
Я пришел получить гонорар за"Ребенка". Уже то, что пьесу эту поместили на
первом месте
и в
первой книжке, показывало, что журнал дорожит мною.
И гонорар мне также прибавили за эту, по счету
вторую вещь, которую я печатал, стало быть, всего в каких-нибудь три месяца, с октября 1860 года.
Про его тщеславие ходило немало анекдотов. В Парижв он посетил могилу Тальмы
и сделал надпись:"Тальма от Федора Бурдина". Там же он один из
первых"заполучил самое Ригольбош" — канканёрку
Второй империи, которую каждый русский прожигатель считал долгом приобрести.
Через Балакирева я ознакомился на
первых же порах с этим русским музыкальным движением; но больше присматривался к нему во
второй сезон
и в отдельности поговорю об этом дальше.
А"Свадьбе Кречинского"было всего каких-нибудь пять лет от роду: она появилась в"Современнике"во
второй половине 50-х годов. Но комедия эта сразу выдвинула автора в
первый ряд тогдашних писателей
и, специально, драматургов.
Как я сказал выше, редактор"Библиотеки"взял роман по нескольким главам,
и он начал печататься с января 1862 года.
Первые две части тянулись весь этот год. Я писал его по кускам в несколько глав, всю зиму
и весну, до отъезда в Нижний
и в деревню; продолжал работу
и у себя на хуторе, продолжал ее опять
и в Петербурге
и довел до конца
вторую часть. Но в январе 1863 года у меня еще не было почти ничего готово из третьей книги — как я называл тогда части моего романа.
Когда сделалось ясно, в
первой же трети 1865 года, что нельзя дойти
и до
второй половины года, я решился ликвидировать.
По своему обличию, тону, манерам, жаргону он мог служить крайней противоположностью с Эдельсоном. Насколько
первый был"хамоват", настолько
второй — джентльмен, с неизменной корректностью тона, языка
и манеры одеваться.
В"Библиотеку"он явился после своей
первой поездки за границу
и много рассказывал про Париж, порядки
Второй империи
и тогдашний полицейский режим. Дальше заметок
и небольших статей он у нас не пошел
и, по тогдашнему настроению, в очень либеральном тоне. Мне он тогда казался более стоящим интереса,
и по истории русской словесности у него были уже порядочные познания. Он был уже автором этюда о Веневитинове.
Во-первых — еда; во-вторых — цветные шелковые рубашки московских половых; в-третьих — две"самоварницы", в сарафанах
и кокошниках.
Тогда это был кульминационный пункт внешнего успеха
Второй империи, момент высшего обаяния Франции, даже
и после того, как Пруссия стала
первым номером в Германии. Никогда еще не бывало такой"выставки"венценосцев,
и крупных,
и поменьше, вплоть до султана Абдул Азиса.
И каждый венценосец сейчас же устремлялся на Бульвары смотреть оффенбаховскую оперетку"Герцогиня Герольштейнская"
и в ней «самое» Шнейдершу, как называли русские вивёры.
Но можно уже получить довольно верное представление об этой
второй столице мира, если считать законной претензию Парижа быть
первой.
И тогда же я сразу увидал, что по грандиозным размерам
и такому же грандиозному движению Лондон занимал, конечно,
первое место, особенно рядом с тогдашним Парижем — элегантным, привлекательным, центральным для материка Европы, но гораздо менее внушительным
и обширным. А с тех пор Лондон еще разросся до населения (с пригородами) в семь миллионов жителей.
Но, должен я здесь признаться, когда вы живете в Мадриде или в Севилье, вы после
первого боя, вызвавшего в вас законное брезгливое чувство, испытаете то, что потянет во
второй раз,
и надо сильно реагировать против этой тяги, чтобы укрепить в себе протест против кровавой, отвратительной бойни лошадей с их распоротыми животами
и зрелищем добиваемого быка, который далеко не всегда воинственно настроен.
Но
первый роман, к которому я приступил бы, должен был неминуемо, по содержанию, состоять из того, что я переживал в России в короткий промежуток
второй половины 1866 года в Москве,
и того, что мои личные испытания
и встречи с русскими дали мне за четыре года. Так оно
и вышло, когда тот роман, который представлялся мне еще смутно, весной 1870 года стал выясняться в виде первоначального плана.
Он же свел меня с кружком русских молодых людей, которые состояли при
И.А.Гончарове, жившем в Берлине как раз в это время, перед отправлением на какие-то воды. Ближайшими приятелями Бакста был сын Пирогова от
первой жены
и брат его
второй жены.
Вскоре по моем приезде они сделали мне вдвоем визит в той меблированной квартире, которую я нанял у немки Иды Ивановны в доме около Каменного моста.
И тогда же я им обещал доставить для одной из
первых книжек"Отечественных записок"рассказ"Посестрие", начатый еще за границей
и, после"Фараончиков", по счету
второй мой рассказ.
Он стал ездить на те конгрессы"Мира
и свободы", которые собирались в конце 60-х годов в Швейцарии.
Первый состоялся в Женеве. Я на него не попал, но попал на
второй и на третий конгрессы, бывшие в Берне
и в Базеле. Тогда-то я
и познакомился с этим страшным упразднителем всей цивилизации по рецепту непримиримого анархизма.
Неточные совпадения
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью
и с умом.
В
первом издании
второго тома «Мертвых душ» (1855) имеется примечание: «Здесь пропущено примирение генерала Бетрищева с Тентетниковым; обед у генерала
и беседа их о двенадцатом годе; помолвка Улиньки за Тентетниковым; молитва ее
и плач на гробе матери; беседа помолвленных в саду.
Скоро Тентетников свыкнулся с службою, но только она сделалась у него не
первым делом
и целью, как он полагал было вначале, но чем-то
вторым.
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее
первый поцелуй не даст тебе права на
второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке,
и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека
и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное
и благородное…
Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит
и судит его;
первый, быть может, через час простится с вами
и миром навеки, а
второй…
второй?..