Неточные совпадения
Тогда это считалось крайне отяготительным и чем-то глубоко ненужным и схоластическим. А впоследствии я
не раз жалел о том, что меня
не заставили засесть за греческий. И уже больше тридцати лет спустя я-по собственному побуждению — в Москве надумал дополнить свое"словесное"образование и принялся за греческую грамоту под руководством
одной девицы — "фишерки", что было характерным штрихом в последнее пятнадцатилетие XIX века для тогдашней Москвы.
У Кетчера я бывал
не раз в его домике-особняке с садом, в
одной из Мещанских, за Сухаревой башней. Этот дом ему подарили на какую-то годовщину его друзья, главным образом, конечно, Кузьма Терентьевич Солдатенков, которого мне в те годы еще
не удалось видеть.
Некрасова и Салтыкова я
не встречал лично до возвращения из-за границы в 1871 году. Федора Достоевского зазнал я уже позднее. К его брату Михаилу, уже издававшему журнал"Время", обращался всего
раз, предлагал ему
одну из пьес, написанных мною в Дерпте, перед переездом в Петербург. С Тургеневым я познакомился в 1864 году, когда был уже издателем"Библиотеки".
И вышло так, что все мое помещичье достояние пошло, в сущности, на литературу. За два года с небольшим я, как редактор и сотрудник своего журнала, почти ничем из деревни
не пользовался и жил на свой труд. И только по отъезде моего товарища 3-ча из имения я всего
один раз имел какой-то доход, пошедший также на покрытие того многотысячного долга, который я нажил издательством журнала к 1865 году.
Кавелин видел меня тогда, кажется, в первый
раз, но фамилию мою знал и читал если
не"Однодворца", то комические сцены, которые я напечатал перед тем в журнале"Век", где он был
одним из пайщиков и членов редакции.
Но прежде всего надо было бы еще
раз повернее узнать: получим ли мы с моим Неофитом Калининым кандидатские баллы. Разброд в университете был полнейший. Фактически он
не существовал. Отметки были у нас, несомненно, кандидатские. Диссертацию я быстро изготовил, уже переселившись с Васильевского острова в квартиру, где опять поместился с моими прошлогодними сожителями, в том самом квартале, где произошла студенческая манифестация, на Колокольной, также близ Владимирской церкви, в
одном из переулков Стремянной.
К"Современнику"я ни за чем
не обращался и никого из редакции лично
не знал;"Отечественные записки"совсем
не собирали у себя молодые силы. С Краевским я познакомился сначала как с членом Литературно-театрального комитета, а потом всего
раз был у него в редакции, возил ему
одну из моих пьес. Он предложил мне такую плохую плату, что я
не нашел нужным согласиться, что-то вроде сорока рублей за лист, а я же получал на 50 % больше, даже в"Библиотеке", финансы которой были уже
не блистательны.
С самим издателем — Михаилом Достоевским я всего
один раз говорил у него в редакции, когда был у него по делу. Он смотрел отставным военным, а на литератора совсем
не смахивал, в таком же типе, как и Краевский, только тот был уже совсем седой, а этот еще с темными волосами.
Кажется, всего
один раз в моей жизни я видел его на банкете, который мы устроили Тургеневу в зиму 1878–1879 года в зале ресторана Эрмитаж. А перед всей литературной Россией он едва ли
не один всего
раз явился на празднике Пушкина.
У Балакирева я в первый
раз увидал и Мусоргского. Их тогда было два брата:
один носил еще форму гвардейского офицера, а другой, автор"Бориса Годунова", только что надел штатское платье,
не оставшись долее в полку, куда вышел, если
не ошибаюсь, из училища гвардейских подпрапорщиков.
Он высказывался так обо мне в
одной статье о беллетристике незадолго до своей смерти. Я помню, что он еще в редакции"Библиотеки для чтения", когда печатался мой"В путь-дорогу",
не раз сочувственно отзывался о моем"письме". В той же статье, о какой я сейчас упомянул, он считает меня в особенности выдающимся как"новеллист", то есть как автор повестей и рассказов.
Что он писал впоследствии — я
не знаю; если он уже умер, то в последнее время. И помнится мне, что только всего
один раз судьба столкнула нас в Петербурге, и он тогда смотрел уже стариком. Он, во всяком, случае, был старше меня.
В театр я ездил и как простой слушатель и зритель, например в итальянскую оперу, и как рецензент; но мои сценические знакомства сократились, так как я ничего за этот период
не ставил, и начальство стало на меня коситься с тех пор, как я сделался театральным рецензентом. Ф.А.Снеткова, исполнительница моей Верочки в"Ребенке", вскоре вышла замуж, покинула сцену и переселилась в Москву, где я всего
один раз был у нее в гостях.
В Москву я попадал часто, но всякий
раз ненадолго. По своему личному писательскому делу (
не редакторскому) я прожил в ней с неделю для постановки моей пьесы «Большие хоромы», переделанной мной из драмы «Старое зло» —
одной из тех четырех вещей, какие я так стремительно написал в Дерпте, когда окончательно задумал сделаться профессиональным писателем.
Вырубов
не был до того знаком с Герценом. Он по приезде в Женеву послал ему свой перевод
одной брошюры Литтре. Завязалось знакомство. Герцен стал звать его к себе. Он там несколько
раз обедал и передавал потом нам — мне и москвичу-ботанику — разговоры, какие происходили за этими трапезами, где А. И. поражал и его своим остроумием.
Тогда в газетах сохранялся прекрасный обычай — давать театральные фельетоны только
один раз в неделю. Поэтому критика пьес и игры актеров
не превращалась (как это делается теперь) в репортерские отметки, которые пишут накануне, после генеральной репетиции или в ту же ночь, в редакции, второпях и с
одним желанием — поскорее что-нибудь сказать о последней новинке.
Тон за этими понедельниками отличался крайней бесцеремонностью по части анекдотов и острот. Мать его
не присутствовала на них, а сидела в своей комнатке.
Раз в присутствии известной актрисы"Одеона"Жанны Эслер, очень порядочной женщины,
один романист, рассказывая скабрезный анекдот, стал употреблять такие цинические слова, что я, сидевший рядом с этой артисткой, решительно
не знал, куда мне деваться.
Кто в первый
раз попадал в City на
одну из улиц около Британского банка, тот и сорок
один год назад бывал совершенно огорошен таким движением. И мне с моей близорукостью и тогда уже приходилось плохо на перекрестках и при перехождении улиц. Без благодетельных bobby (как лондонцы зовут своих городовых) я бы
не ушел от какой-нибудь контузии, наткнувшись на дышло или на оглобли.
В памяти моей сохранился и другой факт, который я приведу здесь еще
раз,
не смущаясь тем, что я уже рассказывал о нем раньше. Милль обещал мне подождать меня в Нижней палате и ввести на
одно, очень ценное для меня, заседание. Я отдал при входе в зал привратнику свою карточку и попросил передать ее Миллю. Привратник вернулся, говоря, что нигде — ни в зале заседаний, ни в библиотеке, ни в ресторане —
не нашел"мистера Милля". Я так и ушел домой, опечаленный своей неудачей.
На галерее я ни
разу не сидел, а попадал прямо в залу, где, как известно, депутаты сидят на скамейках без пюпитров или врассыпную, где придется. Мне могут, пожалуй, и
не поверить, если я скажу, что
раз в
один из самых интересных вечеров и уже в очень поздний час я сидел в двух шагах от тогдашнего первого министра Дизраэли, который тогда еще
не носил титула лорда Биконсфильда. Против скамейки министров сидел лидер оппозиции Гладстон, тогда еще свежий старик, неизменно серьезный и внушительный.
Кроме Атенея — клуба лондонской интеллигенции,
одним из роскошных и популярных считался Reform club с громким политическим прошедшим. Туда меня приглашали
не раз. Все в нем, начиная с огромного атриума, было в стиле. Сервировка, ливреи прислуги, отделка салонов и читальни и столовых — все это первого сорта, с такой барственностью, что нашему брату, русскому писателю, делалось даже немного жутко среди этой обстановки. Так живут только высочайшие особы во дворцах.
Университет
не играл той роли, какая ему выпала в 61 году, но вкус к слушанию научных и литературных публичных лекций разросся так, что я был изумлен, когда попал в первый
раз на
одну из лекций по русской литературе Ореста Миллера в Клубе художников, долго помещавшемся в Троицком переулке (ныне — улице), где теперь"зала Павловой".
В первый
раз это случилось в кабинете Я.П.Полонского, тогда
одного из редакторов кушелевского журнала"Русское слово". К нему я попал с рукописью моей первой комедии"Фразеры", которая как
раз и погибла в редакции этого журнала и
не появлялась никогда ни на сцене, ни в печати. На сцену ее
не пустила театральная цензура.
Плеханова (с которым я до того
не был знаком) я
не застал в Женеве, о чем искренно пожалел. Позднее я мельком в Ницце видел
одну из его дочерей, подруг дочери тогдашнего русского эмигранта, доктора А.Л.Эльсниц, о котором буду еще говорить ниже. Обе девушки учились, кажется, в
одном лицее. Но отец Плехановой
не приезжал тогда в Ниццу, да и после я там с ним
не встречался; а в Женеву я попал всего
один раз, мимоездом, и
не видал даже Жуковского.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый
раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть,
одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Поверьте: моего стыда // Вы
не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю
раз // В деревне нашей видеть вас, // Чтоб только слышать ваши речи, // Вам слово молвить, и потом // Всё думать, думать об
одном // И день и ночь до новой встречи.
Наверное, впрочем, неизвестно, хотя в показаниях крестьяне выразились прямо, что земская полиция был-де блудлив, как кошка, и что уже
не раз они его оберегали и
один раз даже выгнали нагишом из какой-то избы, куда он было забрался.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще
раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в
один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни,
не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош,
не надоело тебе сорок
раз повторять
одно и то же», — Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.