Неточные совпадения
Для авторов — потому, что слишком велик соблазн говорить обо всем, что для читателей
вовсе не интересно, перетряхать сотни житейских случаев, анекдотов, встреч, знакомств
и впадать в смертный грех старчества.
Такой режим совсем не говорил о временах запрета, лежавшего на умственной жизни. Напротив! Да
и разговоры, к которым я прислушивался у больших,
вовсе не запугивали
и не отталкивали своим тоном
и содержанием. Много я из них узнал положительно интересного.
И у всех, кто был поумнее,
и в мужчинах
и в женщинах, я видел большой интерес к чтению. Формальный запрет, лежавший, например, на журналах «Отечественные записки»
и «Современник» у нас в гимназии, не мешал нам читать на стороне
и тот
и другой журналы.
Это
вовсе не парадокс
и не выдумка.
Подробности этой встречи я описал в очерке, помещенном в одном сборнике,
и повторять здесь не буду. Для меня, юноши из провинции, воспитанного в барской среде, да
и для всех москвичей
и иногородных из сколько-нибудь образованных сфер, Щепкин был национальной славой. Несмотря на сословно-чиновный уклад тогдашнего общества, на даровитых артистов, так же как
и на известных писателей, смотрели
вовсе не сверху вниз, а, напротив, снизу вверх.
Для тогдашнего николаевского общества такое положение Щепкина было важным фактом,
и фактом,
вовсе не выходящим из ряду вон. Я на это напираю. Талант, личное достоинство ценились чрезвычайно всеми, кто сколько-нибудь выделялся над глухим
и закорузлым обывательским миром.
От всего этого начальства не исходило на нас никакого обаяния. Это было нечто вроде наших гимназических властей, только повыше рангом. Отношение в студенчестве ко всем этим лицам было насмешливое,
вовсе не почтительное, разумеется, про себя; к инспектору так
и прямо враждебное.
Не отвечаю за всех моих товарищей, но в мою пятилетнюю дерптскую жизнь этот элемент не входил ни в какой форме.
И такая строгость
вовсе не исходила от одного внешнего гнета. Она была скорее в воздухе
и отвечала тому настроению, какое владело мною, особенно в первые четыре семестра, когда я предавался культу чистой науки
и еще мечтал сделать из себя ученого.
Второе блюдо — якобы мясное; но те «кровяные котлеты с патокой
и коринкой», о которых упоминается в моем романе, не принадлежат
вовсе к поэтическим мифам, а могли быть отнесены
и к реальным возможностям.
И граф не стал
вовсе избегать разговоров со мною. Напротив, от него я услыхал — за два сезона, особенно в Карлове — целую серию рассказов из его воспоминаний о Пушкине, которого он хорошо знал, Одоевском, Тургеневе, Григоровиче, Островском.
Он был склонен к возлияниям, хотя тогда еще
вовсе не форменный алкоголик; по рассказам тех, кто знал его кутежи, бывал способен на самые беспардонные проявления своего кутильно-эротического темперамента —
и в России (в особенности в Петербурге, по водворении туда),
и за границей, в Париже.
Но распущенность писательских нравов не вела
вовсе к закреплению товарищеского духа. Нетрудно было мне на первых же порах увидать, что редакции журналов (газеты тогда еще не играли роли) все более
и более обособляются
и уже готовы к тем ужасным схваткам, которые омрачили
и скором времени петербургский журнализм небывалым
и впоследствии цинизмом ругани.
Итальянская опера, стоявшая тогда во всем блеске, балет, французский
и немецкий театр отвечали всем вкусам любителей драмы, музыки
и хореографии.
И мы, молодые писатели, посещали французов
и немцев
вовсе не из одной моды, а потому, что тогда
и труппы, особенно французская, были прекрасные,
и парижские новинки делались все интереснее. Тогда в самом расцвете своих талантов стояли Дюма-сын, В. Сарду, Т. Баррьер. А немцы своим классическим репертуаром поддерживали вкус к Шиллеру, Гете
и Шекспиру.
И когда сам Вагнер к зиме 1862–1863 года явился в Петербург, где дал несколько концертов под своим дирижерством, причем имел очень шумный успех, наши народники-реалисты, найдя его прекрасным капельмейстером,
вовсе не преклонялись перед ним как перед композитором, не искали его знакомства, не приглашали его к себе.
В начале 1863 года, приехав к матушке моей в Нижний, я
вовсе еще не собирался приобретать журнал, хотя Писемский
и сам издатель Печаткин склоняли меня к этому.
Эдельсон был очень серьезный, начитанный
и чуткий литературный критик,
и явись он в настоящее время, никто бы ему не поставил в вину его направления. Но он
вовсе не замыкался в область одной эстетики. По университетскому образованию он имел сведения
и по естественным наукам,
и по вопросам политическим,
и некоторые его статьи, написанные, как всегда, по собственной инициативе, касались разных вопросов, далеких от чисто эстетической сферы.
Веселаго держался благодушного тона
и старался все уверить нас, что он
вовсе не обскурант
и не гасильник.
И этот"контраст"с десятками лет
вовсе не уменьшился.
Пикантно
и то, что"Жертва вечерняя"был одним из первых моих романов переведен немцами, под заглавием"Abendliches Opfer",
и в тамошней критике к нему отнеслись
вовсе не как к порнографической вещи.
Обед, на который я был зван, был
вовсе не"званый обед". Кроме меня
и семьи, был только какой-то художник, а вечером пришел другой его приятель — фельетонный романист, одно время с большой бульварной известностью, Ксавье де Монтепен.
И эти господа были одеты запросто, в пиджаках. Но столовая, сервировка обеда, меню, тонкость кухни
и вин — все это было самое первосортное. Тут все дышало большим довольством, вкусом
и крупным заработком уже всемирно известного драматурга.
А в Герцене я видел
вовсе не представителя поколения"отцов", а старшего собрата, с такой живостью
и прямотой всех проявлений его ума, души, юмора, какая является только в беседе с близким единомышленником, хотя у меня с ним до того
и не было никакой особенной связи.
И тут кстати будет сказать, что если я прожил свою молодость
и не Иосифом Прекрасным, то никаким образом не заслужил той репутации по части женского пола, которая установилась за мною, вероятно, благодаря содержанию моих романов
и повестей, а
вовсе не на основании фактов моей реальной жизни.
И впоследствии, до
и после женитьбы
и вплоть до старости, я был гораздо больше, как
и теперь,"другом женщин", чем героем любовных похождений.
Раньше, еще в Дерпте, я стал читать его статьи в"Библиотеке для чтения", все по философским вопросам. Он считался тогда"гегельянцем",
и я никак не воображал, что автор их — артиллерийский полковник, читавший в Михайловской академии механику. Появились потом его статьи
и в"Отечественных записках"Краевского, но в"Современнике"он не писал,
и даже позднее, когда я с ним ближе познакомился, уже в начале 60-х годов, не считался
вовсе"нигилистом"
и еще менее тайным революционером.
Специальное ученье
и долгое житье в Швейцарии
и Франции
вовсе не офранцузили его,
и в его доме каждый из нас чувствовал себя, как в русской семье.
Неточные совпадения
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их
вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей //
И, может быть, на много дней.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою
вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет,
и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
Чтоб еще более облагородить русский язык, половина почти слов была выброшена
вовсе из разговора
и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие слова, которые были гораздо пожестче упомянутых.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его
вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Повытчика перестал звать папенькой
и не целовал больше его руки, а о свадьбе так дело
и замялось, как будто
вовсе ничего не происходило.