Неточные совпадения
Смело говорю: нет, не воспользовалась. Если тогда силен был цензурный гнет, то
ведь многие стороны жизни, людей, их психика, характерные стороны быта можно было изображать
и не в одном обличительном духе. Разве «Евгений Онегин» не драгоценный документ, помимо своей художественной прелести? Он полон бытовых черт средне-дворянской жизни с 20-х по 30-е годы. Даже
и такая беспощадная комедия, как «Горе от ума», могла быть написана тогда
и даже напечатана (хотя
и с пропусками) в николаевское время.
Охваченный всеми этими ощущениями от сцены, оркестра, залы, я нет-нет да
и вспоминаю, что
ведь злосчастная война не кончена, прошло каких-нибудь два-три месяца со взятия Севастополя, что там десятки тысяч мертвецов гниют в общих ямах
и тысячи раненых томятся в госпиталях. А кругом ни малейшего признака национального горя
и траура! Все разряжено, все ликует, упивается сладкозвучным пением, болтает, охорашивается, глазеет
и грызет конфеты.
Ведь это был как раз поворотный пункт нашего внутреннего развития. Жестокий урок только что был дай Западом северо-восточному колоссу. Сторонников николаевского режима, конечно, было немало в тогдашнем Петербурге. В военно-чиновничьей сфере они преобладали.
И ни одного сокрушенного лица, никаких патриотических настроений, разговоров в театрах, на улице, в магазинах, в церквах.
Ведь и я,
и все почти русские, учившиеся в мое время (если они приехали из России, а не воспитывались в остзейском крае), знали немцев, их корпоративный быт, семейные нравы
и рельефные черты тогдашней балтийской культуры,
и дворянско-сословной,
и общебюргерской — больше из вторых рук, понаслышке, со стороны, издали, во всяком случае недостаточно, чтобы это приводило к полной
и беспристрастной оценке.
Как автор романа, я не погрешил против субъективнойправды. Через все это проходил его герой. Через все это проходил
и я. В романе — это монография, интимная история одного лица, род «Ученических годов Вильгельма Мейстера», разумеется с соответствующими изменениями!
Ведь и у олимпийца Гете в этой первой половине романа нет полной объективной картины, даже
и многих уголков немецкой жизни, которая захватывала Мейстера только с известных своих сторон.
Ведь и в наше время везде было немало бедняков среди своекоштных студентов. Согласитесь, если вы кормитесь месяцами на два рубля, питаетесь неделями черными сухарями с скверным сыром
и платите за квартиру четыре-шесть рублей в месяц, вы — настоящий бедняк.
Он был
ведь главным объектом моих писательских планов
и соображений.
Ведь и Краевский в свое время далеко не представлял собою кладезя учености, а Пушкин считал его выдающейся личностью,
и его знаменитый промах в энциклопедическом лексиконе Плюшара (Доен д'Аге) не помешал ему сделать из"Отечественных записок"передовой орган 40-х годов
и привлечь даровитейших
и свободомыслящих людей от Герцена
и Белинского до Тургенева
и того же Писемского.
Ведь его основали"генералы" — все тот же Дружинин
и Тургенев с своими ближайшими сверстниками.
А
ведь Добролюбов — мой земляк, нижегородец
и мой ровесник — 1836 года. Дом его отца, протоиерея Никольской церкви, приходился против нашего флигеля на Лыковой дамбе. Отца его я видал очень часто, хотя он был настоятелем не нашего прихода.
— Артистке надо знать жизнь всяких слоев общества. Вот вы, Фанни Александровна, играете Катерину в"Грозе"
и создаете поэтичный образ, но, согласитесь, вы
ведь не видели, наверно, ни одной такой купчихи? Почему вы летом не поездите по Волге, на пароходе?
Тогда
ведь царила безусловно система привилегии. Частных театров не было ни одного. Императорская дирекция ревниво ограждала свои привилегии
и даже с маскарадов
и концертов взимала плату.
Эти порядки — не без участия наших протестов — рухнули в 1882 году; а
ведь для нашего брата, начинающего драматурга,
и то
и другое было выгодно.
Прежде всего я узнал в калитке стоявшего для наблюдения — кого же? Моего цензора Нордштрема, в шляпе
и шинели, с лицом официального соглядатая. Но
ведь он был чиновник Третьего отделения
и получил это"особое"поручение, с драматической цензурой имевшее мало общего.
Ведь и тогда М.Е.Салтыков занял уже положение самого радикального сатирика; а он
и позднее гораздо язвительнее стал прохаживаться насчет крайностей тогдашних нигилистических нравов
и повадок.
Ведь и Чернышевский отплачивал ему тем же.
И для него Герцен был только запоздалый либерал, барин-москвич.
Так
ведь идет
и до сих пор,
и будет так идти, пока между обществом
и правящими сферами будет лежать или глубокая пропасть, или резкая демаркационная линия.
Ведь все это происходило между"собратами". А я так высоко ставил звание
и дело писателя.
И если б не моя тогдашняя любовь к литературе, я бы, конечно, позадумался делаться профессиональным литератором, а поехал бы себе хозяйничать в Нижегородскую губернию.
В тогдашнем Петербурге вагнеризм еще не входил в моду; но его приезд все-таки был событием.
И Рубинштейн относился к нему с большой критикой; но идеи Вагнера как создателя новой оперы слишком далеко стояли от его вкусов
и традиций. А"Кучка", в сущности,
ведь боролась также за два главных принципа вагнеровской оперы; народный элемент
и, главное, полное слияние поэтического слова с музыкальной передачей его.
И он
ведь не остался узким западником, а, вызывая в иностранной публике до смерти своей всего больше сочувствия
и понимания, выработал свой стиль, свое настроение
и как оперный композитор
и как симфонист.
Правда, в печать тогдашняя цензура ничего такого
и не пустила бы, но
ведь цензура в 40-х годах
и в начале 50-х годов была еще строже; а это не мешало"отцам"любить скоромное в непечатной литературе стишков, анекдотов, целых поэм.
Но влияние может быть
и скрытое. Тургенев незадолго до смерти писал (кажется, П.
И.Вейнбергу), что он никогда не любил Бальзака
и почти совсем не читал его. А
ведь это не помешало ему быть реальным писателем, действовать в области того романа, которому Бальзак еще с 30-х годов дал такое развитие.
С ним
и по гонорару
и как с заимодавцем я рассчитался после 1873 года. Доверенное лицо, которое ладило
и с ним тогда (я жил в Италии, очень больной), писало мне, а потом говорило, что нашло Лескова очень расположенным покончить со мною совершенно миролюбиво. Ему
ведь более чем кому-либо хорошо было известно, что я потерял на"Библиотеке"состояние
и приобрел непосильное бремя долгов.
Первой молодой силой"Современника"считался
ведь Помяловский; а с ним я вступил в личное знакомство
и привлекал его к сотрудничеству. Он положительно обещал мне повесть
и взял аванс, который был мне после его скорой смерти возвращен его товарищем
и приятелем Благовещенским.
В ту зиму он
ведь и читал"Довольно", где его пессимизм впервые принял такую острую форму.
— Жду очень неприятных карамболяжей.
Ведь милейший Иван Сергеевич часто в письмах к третьим лицам жестоко отделывал своих приятелей
и даже самых близких.
Ведь только что минул год с тех пор, как появились"Отцы
и дети".
Тургенев в своем"Дыме"(значит, уже во второй половине 60-х годов) дал целую галерею русских из Баден-Бадена:
и сановников,
и генералов,
и нигилистов,
и заговорщиков,
и"снобов"тогдашнего заигрыванья с наукой. На него тогда все рассердились, а
ведь он ничего не выдумывал. Его вина заключалась лишь в том, что он не изобразил
и тех, более серьезных, толковых
и работящих русских, какие
и тогда водились в заграничных городах, особенно в немецких университетских центрах.
Ниже я дам
и свои итоги по этой части за целых пять лет
и вперед говорю, что для тех городов, где я живал, они совсем не блистательны ни в количественном, ни в качественном смысле. А я
ведь живал (
и подолгу, до нескольких сезонов
и годов) в таких центрах Европы, как Париж, Лондон, Берлин, Рим, Вена, Мадрид, не считая других крупных городов
и центров западной науки.
На курсах Рикура (где мне приводилось исполнять сцены с его слушательницами) испытал я впервые то, как совместная работа с женским полом притупляет в вас (а я был
ведь еще молодой человек!) наклонность к ухаживанью, к эротическим замашкам. Все эти девицы, настоящие
и поддельные, делались для вас просто «товарками»,
и не было никакой охоты выказывать им внимание как особам другого пола. Только бы она хорошо «давала вам реплики»
и не сбивала вас с тона неумелой игрой или фальшивой декламацией.
— Еще недавно, — сказал он, — один из выдающихся наших епископов сказал мне следующую фразу:"Если б римский господин («Monsieur de Rome» — старинное обозначение всякого епископа «Monsieur de Lyon», «Monsieur de Paris») [Так же зовут
ведь французы
и палача: Monsieur de Paris. (Примеч. П.Д.Боборыкина.)] приехал в мою епархию, он служил бы в ней обедню только с моего разрешения".
Тогда знание немецкого языка среди французских писателей, ученых
и журналистов было большой редкостью. А Франция владела
ведь тогда целыми двумя немецкимипровинциями — Эльзасом
и Лотарингией.
Приехал я в Баден под вечер, а на другой день, утром рано, пошел в гору к Старому Замку. Там
ведь происходил"пикник молодых генералов из"Дыма". Мне представилась вся сцена на одной из лужаек. Вид с вышки замка на весь Баден его лощины
и горы, покрытые черным лесом, на долину Рейна — чудесный,
и он не мог не захватить меня после долгого сиденья в душных"столицах мира".
Он
ведь всегда от нее бегал,
и его сиденье в деревне было подневольное, в виде ссылки.
Знание немецкого языка облегчало всякие сношения. Я мог сразу всем пользоваться вполне:
и заседаниями рейхсрата (не очень, впрочем, занимательными после французской Палаты),
и театрами,
и разговорами во всех публичных местах,
и знаменитостями в разных сферах, начиная с"братьев славян", с которыми
ведь тоже приходилось объясняться на"междуславянском"диалекте, то есть по-немецки же.
Диалектом
ведь отшибает
и говор образованных людей.
Может быть, это
и не была выдумка; но слишком уж он бесцеремонно относился к полу, представительницей которого была
ведь его супруга.
Оставляю эту подробность на совести покойного. Да оно
и не существенно,
ведь были, всегда есть
и будут
и мужчины
и женщины, которые, как гоголевский городничий, именинники
и именинницы"
и на Антона
и на Онуфрия".
Центр столицы — знаменитая"Pureta del sol" — поразил меня банальной архитектурой ее домов, некрасивостью своих очертаний. А
ведь это был тогда самый жизненный центр Мадрида. Посредине ее стоял Palacie de govemaries,
и этот дом красно-кирпичной обшивкой
и всем своим пошибом напомнил мне до смешного трактиры моего родного города Нижнего
и на Верхнем,
и на Нижнем базаре тогдашних, тоже знаменитых трактирщиков Бубнова, Лопашева
и Ермолаева.
Но
ведь и Лиза, с которой я очень быстро сдружился, о чем сейчас расскажу, никогда при нас не говорила ему"papa"или"отец"
и даже не была с ним на"ты", а называла всегда с своей англо-французской картавостью"Александр Иваныч", даже в его присутствии говоря о нем
и в третьем лице.
От диабета он
ведь и угас так рано. Воспаление не унесло бы его без этого осложнения в виде нарыва легкого!
Как это часто бывает, в Герцене человек, быть может, в некоторых смыслах стоял не на одной высоте с талантом, умом
и идеями.
Ведь то же можно сказать о таком его современнике, как Виктор Гюго
и в полной мере о Тургеневе.
И в эти последние месяцы его жизни у него не было
и никакой подходящей среды, того «ambiente», как говорят итальянцы, которая выставляла бы его, как фигуру во весь рост, ставила его в полное, яркое освещение.
Если он в чисто философском смысле не стоял на высоте Герберта Спенсера, или Литтре, или даже Дж. Ст. Милля, то
ведь тут нужен другой оселок. Но я беру цельность писательской личности, в которой ум, талант
и гражданские чувства сочетались бы в такое целое.
Это
ведь были в России Некрасов, Л.Толстой, Салтыков, Григорович, Михайловский, Гаршин, Короленко, Горький, Андреев, разные критики
и публицисты, профессора
и адвокаты, не исключая
и таких как Спасович, Утин, князь Урусов.
Мы с ним отдали всему этому"привычну дань". Я
ведь был еще молодой человек, но излишество прожигания жизни никогда не могло владеть мною. Из Парижа после целых четырех зимних сезонов я вывез чувство большого душевного одиночества.
И оно ничем не было заполнено, никаким даже чувственным сближением с сколько-нибудь любимой женщиной.
В России у меня
ведь тоже не было ни одной связи. Студентом, в Казани
и Дерпте, я годами жил без привязанности, а более мечтательная, чем реальная любовь к девушке, на которой я хотел жениться, кончилась ничем. Единственная моя дружба с моей кузиной пострадала от романа"Жертва вечерняя", а родная сестра моя писала мне редко
и совсем не входила в мою жизнь.
Его служебная карьера не могла, конечно, делать его в глазах тогдашней радикальной молодежи"властителем ее дум" — еще менее, чем Тургенева после"Отцов
и детей". Он
ведь побывал
и в цензорах,
и долго служил еще в каком-то департаменте,
и тогда еще состоял на действительной службе. Но все-таки в нем чувствовался прежде всего писатель, человек с приподнятым умственным интересом.
Ведь я мог
и заболеть,
и даже попасть в какую-нибудь переделку, или быть арестованным, с той или другой стороны.
А
ведь все они были военнопленные
и взяты с оружием в руках.
Потом, через год, много через два года,
и он пришел опять в прежнее свое настроение, но тогда на него жалко было смотреть. Весь его мир сводился
ведь почти исключительно к театру. А война
и две осады Парижа убили, хотя
и временно, театральное дело. Один только театр"Gymnase"оставался во все это время открытым, даже в последние дни Коммуны, когда версальские войска уже начали проникать сквозь бреши укреплений.