Неточные совпадения
«Николаевщина» царила в русском государстве
и обществе, а
вот у нас, мальчуганов, не было никакого пристрастия к военщине. Из
всех нас (а в классе было до тридцати человек) только двое собирались в юнкера: процент — ничтожный, если взять в соображение, какое это было время.
Я уже выезжал на балы в Дворянское собрание
и носил фрак, стыдился гимназического мундира, играл в большого.
И вот предстояла поездка в Москву на
всю Масленицу как молодому человеку, без ненавистной «красной говядины», как тогда называли алый воротник гимназистов.
Вот он
и рассказывал моему земляку о Дерпте в таком сочувственном тоне, что идея перейти туда запала, как искра,
и, кажется,
всего сильнее в меня.
Если бы за
все пять лет забыть о том, что там, к востоку, есть обширная родиной что в ее центрах
и даже в провинции началась работа общественного роста, что оживились литература
и пресса, что множество новых идей, упований, протестов подталкивало поступательное движение России в ожидании великих реформ, забыть
и не знать ничего, кроме своих немецких книг, лекций, кабинетов, клиник, то вы не услыхали бы с кафедры ни единого звука, говорившего о связи «Ливонских Афин» с общим отечеством Обособленность, исключительное тяготение к тому, что делается на немецком Западе
и в Прибалтийском крае,
вот какая нота слышалась всегда
и везде.
И вот в такой период"перерождения"
и зазнал я этого курьезного москвича, званием"штадт-физика"города Москвы, считавшегося еще в публике другом Герцена
и Бакунина, Грановского, Огарева
и всех радикалов 40-х
и 50-х годов.
Вот все это
и начало всплывать в грубоватых шутках
и сарказмах моего предшественника (как фельетониста"Библиотеки") Статского советника Салатушки,который уже действовал «вовсю», когда я сделался постоянным сотрудником «Библиотеки», то есть в сезон 1860–1861 года.
—
Вот хоть бы взять
и нас обоих? Вы с тех пор, как мы встречались на острову, — из красного сделались розовым, а потом
и совсем побелели. А я
все краснел по сие время. Может быть, дойду
и до густо-красного колера?
И вот такие-то (или вроде того) матрикулы
и подняли
всю академическую бурю. Мы на радостях с Неофитом Калининым вкушали сладкий отдых от зубренья
и несколько дней не заглядывали в университет. Мне захотелось узнать — получил ли я действительно средний балл, дающий кандидатскую степень,
и пошел, еще ничего не зная, что в это утро творилось в университете,
и попал на двор, привлеченный чем-то необычайным.
Но, повторяю, я забывал о себе как авторе, я не услаждался тем, что
вот, после дебюта в Москве с"Однодворцем", где будут играть лучшие силы труппы, предстоит еще несомненный успех,
и не потому, что моя драма так хороша, а потому, что такая Верочка, наверно, подымет
всю залу,
и пьеса благодаря ее игре будет восторженно принята, что
и случилось не дальше как в январе следующего, 1862 года, в бенефис учителя Позняковой — Самарина.
И вот, когда мы с ним разговорились в его номере Hotel de France, то это
и был
всего больше"филозофический разговор".
Мы
и жили с Бенни очень близко от его квартиры.
И вот, когда я в следующем, 1868 году, приехал в Лондон на
весь сезон (с мая по конец августа)
и опять поселился около Рольстона, он мне с жалобной гримасой начал говорить о том, что Бенни чуть не обманул их тем, что не выдал себя прямо за еврея.
А тут
вот, в самых крутых обстоятельствах, нашлась добрая душа, которая сама предложила мне, правда очень. скромную, сумму. Но я решил жить на самые малые деньги,
и всего несколько месяцев, так чтобы к весне вернуться домой, для окончательной ликвидации моего издательского дела.
И что было для каждого из нас, иностранцев с маленькими средствами, особенно приятно — это тогдашняя умеренность цен. За кресло, которое теперь в любом бульварном театре стоит уже десять — двенадцать франков, мы платили пять, так же как
и в креслах партера"Французской комедии", а пять франков по тогдашнему курсу не составляло даже
и полутора рублей.
Вот почему
и мне с моим ежемесячным расходом в двести пятьдесят франков можно было посещать
все лучшие театры, не производя бреши в моем бюджете.
—
Вот что надо было тогда сделать, — любил он повторять, —
и что я говорил тогдашним вожакам движения: закрыть
все церкви, положить предел
всем этим притворствам. Меня не слушались.
И вот теперь опять мы в окружении попов.
И вот, когда мне пришлось, говоря о русской молодежи 60-х годов, привести собственные слова из статьи моей в"Библиотеке"""День"о молодом поколении"(где я выступал против Ивана Аксакова), я, работая в читальне Британского музея, затребовал тот журнал, где напечатана статья,
и на мою фамилию Боборыкин, с инициалами П.Д., нашел в рукописном тогда каталоге перечень
всего, что я напечатал в"Библиотеке".
Вот такой суд — с застывшими формами
и вековой неподвижностью —
всего лучше выказывал, до какой степени в Англии добро
и зло переплетены в деле общей правды
и справедливости. Суд — свободный
и независимый; но с варварским нагромождением старых законов, с жестокими наказаниями, с виселицей; а в гражданских процессах — с возмутительной дороговизной; да
и в уголовных — с такими же адскими ценами стряпчим
и адвокатам.
И вот уже
и Стэнлей — покойник…
и вся его судьба, особенно для тех, кто знавал его в Мадриде в 1869 году, кажется какой-то феерией.
"Заучились, батюшка, заучились,
все вопросами занимаетесь,
вот талант-то
и улетучился".
И так
вот и скоротал он свой век, сидя
все в Женеве,
и представлял собою тип вечного студента 60-х годов. Не думаю, чтобы кто-нибудь брал его «всурьез» как заговорщика или влиятельного человека партии.
Немало был я изумлен, когда года через два в Петербурге (в начале 70-х годов) встретился в театре с одной из этих дам,"лопавших"груши, которая оказалась супругой какого-то не то предводителя дворянства, не то председателя земской управы. Эта короста со многих слетела,
и все эти Соньки, Машки, Варьки сделались, вероятно, мирными обывательницами. Они приучились выть по-волчьи в эмигрантских кружках, желая выслужиться перед своим"властителем дум", как
вот такой Н.Утин.
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; // Я их имею;
вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, //
Всё благо: бдения
и сна // Приходит час определенный; // Благословен
и день забот, // Благословен
и тьмы приход!
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты
вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди
вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Ты чуть вошел, я вмиг узнала, //
Вся обомлела, запылала //
И в мыслях молвила:
вот он!