Неточные совпадения
Степа поделом их называет идиотами. Ну что может быть отвратительнее Паши Узлова? Какое животное! Я не знаю отчего, но когда он ко мне подходит, точно какая гадина подползет. Этаких людей женщинам совсем не следует
и принимать. Как-то я с ним танцевала мазурку. Что он такое мне говорил! Есть книжечка:"Un million de calembours"; [«Миллион каламбуров» (фр.).] так он оттуда
все выкрадывает.
И ржет, как какая-нибудь лошадь, после
каждой глупости. Я еще удивляюсь, как мы рукава не кусаем с такими мужчинами.
Мне понравились только некоторые подробности. Он был даже влюблен, этот философ. Ел он
каждый день на несколько копеек хлебца, молочка
и записывал
все в книжечку, сколько он
каждый день тратил. Какой чудак!
Но эта мягкость, в сущности, смутила меня еще более. Мне делалось
все больше
и больше совестно, что вот есть же у нас порядочные люди, хоть
и сочинители; а мы их не знаем. Да это бы еще не беда. Мы совсем не можем поддерживать с ними серьезного разговора. Этот Домбрович был очень мил, не подавляя меня своим превосходством; но ведь так
каждый раз нельзя же. Унизительно, когда с вами обходятся, как с девочкою,
и говорят только о том, что прилично вашему возрасту.
Мне кажется, вот что:
все, что в них получше, во француженках шик
и вертлявость, в танцовщицах — le maillot [трико (фр.).], в актрисах — наружность, голос, молодость, игра…
Все это
каждый вечер пускается в ход…
Спала я до сих пор как убитая; а теперь
всю ночь не сплю. Так-таки не сплю. Вздрагиваю
каждую минуту. Никогда со мной этого не было. Я помню, Николай даже смеялся надо мной. Говорил, что у меня под ухом"хоть из пушек пали". Я, бывало, как свернусь калачиком, так
и сплю до утра…
Ну, если бы вместо Clémence начала говорить комплименты любая из наших барынь. Как бы
все это вышло приторно, манерно, избитыми фразами. А тут ум
и такт в
каждом слове
и артистическое чувство. Хоть
и о моей особе шла речь; но так разбирают только знатоки — картины. Да она жизнь-то, жизнь, свет, le haut chic [высший шик (фр.).], за которым
все мы гонимся, как глупые обезьяны, знает так, что нам надо стать перед ней на колени.
Кто-то мне рассказывал, что английская королева занимается спиритизмом. Английский спиритизм, может быть, поумнее; а уж этот петербургский, признаюсь… Кто-то мне рассказывал также, кажется, Николай: у него прежде имение было в Семеновском уезде Нижегородской губернии. Так там
все раскольники
и в
каждой деревне баба или девка — пастором, читает молитвы
и проповедует. У петербургских спиритов, верно, также старые девы исправляют должность пророчиц.
Я с
каждым днем
все лучше
и лучше понимаю людей.
Вот как было дело. После обеда я легла спать, готовилась к ночи… В половине девятого я послала за каретой
и поехала в Толмазов переулок. Туда был принесен мой костюм. Домбрович меня дожидался. Мы с ним немножко поболтали; он поправил мою куафюру на греческий манер. В начале десятого мы уже были на дворе нашей обители. Порядок был
все тот же. Мы сейчас отослали извощика. Когда я посылаю Семена нанимать карету, я ему говорю, чтоб он брал
каждый раз нового извощика
и на разных биржах.
— Ну, так сделай ты для меня одну вещь. Я высохла, я сделалась черства, болтаясь между скверными мужчинами
и глупыми барынями. Мне забыть нужно, Степа, что существуют на свете мужчины. Меня надо толкнуть туда, где женская любовь обращена на
все то, что есть самого святого на свете!
И чтоб сейчас же от меня потребовали, как бы это сказать… de la résignation [безропотности (фр.).], жертв, чтоб я тратила
каждый день
все, что у меня только осталось в душе человеческого!..
— Знаю, что мало, но я воздерживаюсь от всяких личных мнений вовсе не по уклончивости, а потому что хочу тебя оставить на
всей твоей воле. Ты, конечно, не объяснишь моих слов самоуверенностью. Я не настолько умен, чтобы
каждое мое слово производило в тебе сейчас же революцию, рабски подчиняло тебя. Нет. Но когда сталкиваешься с такой натурой, как Лизавета Петровна, надо ее вбирать в себя целиком, прямо облюбить ее
и как можно полнее облюбить. Анализ придет потом. Теперь ты понимаешь меня?
К вечеру я всегда спокойнее рассуждаю. У меня
все точно осаживается в голове
и на сердце. Вот хоть бы
и насчет Степы. Сдается мне, что он прав. Ведь если мы ограничимся только одной проповедью, а не отыщем практических средств,
каждая такая Марья Васильевна будет полезнее нас.
Я дала также денег на школу, где Елена Семеновна. Мы с ней очень сошлись.
Каждый раз, как я приезжаю туда, мне так рады.
Все остальные девушки тоже прекрасны. Их пока четыре. Ходят они аккуратно
и все с таким прекрасным направлением. Будут ли они хорошо учить, не знаю. Но зато будут очень любить своих воспитанниц.
— Что же, Лизавета Петровна, — заговорила вдруг курносая. — Ведь
каждый день нельзя же
все"за упокой читать". Мы, известное дело, не окаянные какие-нибудь. Что нам из Священного писания читают, мы тоже понимаем
и в Бога верим. А ежели, теперича,
каждый день
все слезами исходить, так этак ничего
и не останется!
Но сживись ты с этим миром, ходи ты
каждый понедельник
и каждый четверг на студенческий бал Бюлье, изучи этих гризеток в кафе, на улице, у них на квартире, в полиции
и в Saint-Lazare, —
и ты, конечно, придешь к полнейшему убеждению, что
все они сохраняют
каждая свой особенный тип, какой бы они имели, если б остались увриерками или замужними женщинами.
Сколько раз говорил я себе:"перемените обстановку Бюлье, представьте себе, что это обыкновенный светский салон,
и каждая оригинальная девочка нашла бы себе место: сухая
и сморщенная Nanna была бы нервная
и капризная барынька, берущая эксцентричностью туалетов, Esther — еврейка, вышедшая из цветочного промысла, была бы крикливая, задорная чиновница, всегда скромно одетая, Amélie превратилась бы в девицу с английскими вкусами, толстая Berthe считалась бы cune gaillarde du faubourg Saint-Germain", хвастливая
и более
всех развращенная Henriette была бы одна из тех светских женщин, у которых под сладкой улыбкой сидят
все семь смертных грехов.
"Любите меня: вы знаете, что мне нужна любовь". Вот она,
вся тут в своем письме! В нем нет никакого содержания. Но отчего же у меня захватывает дух, когда я его читаю? Не оттого ли, что
каждое его слово проникнуто непоколебимой силой… чего, я не знаю… пожалуй, хоть мистицизма, ложных мечтаний, чего хотите! Да,
каждое слово проникнуто… Она живет призраками, но с ними
и умрет, я же нашла принцип, a кроме тоски
и бесконечных вопросов у меня ничего нет, ничего!
Потом, в жизни,
каждый русский человек сваливает почти
все свои неудачи, нелепости, промахи на то, что у нас называется"средою", а разбери хорошенько,
и выйдет, что пострадал он от того, что не учили его с детства определять толково
и ясно, что такое стол.
Мне приятно слушать среди летней природы, когда теплый воздух так
и обдает вас своим дыханьем, когда
вся разгоришься
и чувствуешь биение жизни в
каждой жилке, — особенно приятно слушать что-нибудь глубокомрачное, какие-нибудь стоны страдающей души.
Сидели мы сейчас со Степой на террасе. Кругом
все замерло. Сквозь деревья виднелся бледный перелив воды. Наши петербургские ночи точно
каждую минуту хотят перейти в мрак
и все-таки не переходят. Ждешь: вот-вот
все померкнет, но полубелый, полутемный свет стоит над вами
и обволакивает вас особой, грустною тишью.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду
всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, //
И сани,
и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, //
И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали //
И им сулили
каждый год // Мужьев военных
и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов
и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, //
И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; //
И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился
и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Все было у них придумано
и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно,
и никак не дальше;
каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное
все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо прежде
всего расспросил он, сколько у
каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
На другой же день пугнул он
всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на
каждом шагу недостающие суммы, заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры,
и пошла переборка.