Неточные совпадения
Проходили мимо гористых берегов, покрытых
лесом почти вровень с водою. Теркин сел у кормы, как раз в
том месте, где русло сузилось и от лесистых краев нагорного берега пошли тени. — Василию Ивановичу! — окликнул его сверху жирным, добродушным звуком капитан Кузьмичев. Как почивали?
И вот теперь перед ним открывается даль владельческого обладания. Через два-три дня он поедет в Нижний вносить за «Батрака» двадцать тысяч и спускать пароход на воду, делать свой первый рейс вверх по Волге. Он проедет мимо
того села Кладенца, где его секли, и мимо
той усадьбы, где строевые
леса стоят в глубине.
А теперь это было если неосуществимо сегодня-завтра,
то возможно, вероятно, если «Батрак» принесет с собой удачу. Пароход, участие в «Товариществе» — это только ступеньки, средство расширить «район». К
лесу тянет его… И тянет не так, как гнусного скупщика, который рубит и корчует, хищнически истребляет вековые кряжи соснового бора, полного чудесной русской мощи и поэзии.
Эта порубка вывела его сразу из раздумья. Ему стало жалко
леса, как всегда и везде. Минуту спустя он сообразил, что, вероятно, эта порубка сделана правильно. Он даже слыхал про это от своего кучера.
Лес был казенный и шел на десятки верст наполовину хвойный, наполовину чернолесье, к
тому краю, где он теперь шел.
Она сдержала себя, встала и тихими шагами пошла бродить по
лесу, вскидывая глазами
то вправо,
то влево: не мелькнет ли где светлый костюм Василия Иваныча.
Карлик сжал губы и забегал глазами. Он зачуял, что барыня выспрашивает у него про барина, стало быть, насчет чего-нибудь беспокоится. Если бы он и знал,
то не сказал бы, когда и с кем Василий Иваныч ходил в
лес. Между ним и обеими женщинами — Степанидой и барыней — шла тайная борьба. К Теркину его привязанность росла с каждым днем.
— Дивное какое утро!.. И в
лесу благодать какая! Дух от сосен! Я в
ту сторону, в крайний угол
леса, прошел. Вы много трав понасбирали, Калерия Порфирьевна?
Перед ним встал облик Калерии в
лесу, в белом, с рассыпавшимися по плечам золотистыми волосами. Глаза ее, ясные и кроткие, проникают в душу. В ней особенная красота, не «не плотская», не
та, чт/о мечется и туманит, как дурман, в Серафиме.
«Распуста», — повторил он про себя
то самое слово, какое пришло ему недавно в
лесу, после первой их размолвки. Он не станет прыгать перед ней… Из-за чего? Из-за ее ласк, ее молодости, из-за ее брильянтовых глаз?..
А ведь Серафима-то, пожалуй, и не по-бабьи права. К чему было «срамиться» перед Калерией, бухаться в
лесу на колени, когда можно было снять с души своей неблаговидный поступок без всякого срама? Именно следовало сделать так, как она сейчас, хоть и распаленная гневом, говорила: она сумела бы перетолковать с Калерией, и деньги
та получила бы в два раза. Можно добыть сумму к осени и выдать ей документ.
Даже и
тех, кто умно и честно обращался с землей и
лесом, он не считал законными обладателями больших угодий.
Теркиным снова овладело возбуждение, где тревога за Калерию покрывала все другие чувства. Он пошел скорым шагом и в каких-нибудь сорок минут был уже по
ту сторону
леса, в нескольких саженях от дачи.
В
лесу уже стемнело. Серафима сразу очутилась у двух сосен с сиденьем и пошла дальше, вглубь. Она не ждала за собою погони. Ее «Вася» погиб для нее бесповоротно. Не хотела она ставить ловушку, но так вышло. Он выдал себя.
Та — святоша — владеет им.
Ни просвета, ни опоры, ни в себе, ни под собою, вот что заглодало ее, точно предсмертная агония, когда она после припадка лежала уже на боку у
той же сосны и смотрела в чащу
леса, засиневшего от густых сумерек.
«Распуста! — выговорил он про себя
то самое слово, которое выплыло у него в
лесу, когда он там, дорогой в Мироновку, впервые определил Серафиму. — Злоба какая зверская! — толпились в нем мысленно приговоры. — Хоть бы одна человеческая черта… Никакой сдержки! Да и откуда?.. Ни Бога, ни правды в сердце! Ничего, кроме своей воли да бабьей похоти!»
На дворе его сменило благоухание цветника, отгороженного невысокой, весело раскрашенной решеткой. Цветы густыми коврами шли в разные стороны в виде опахал. Цветник вдруг напомнил ему дачу, клумбы палисадника,
лес, доску между двумя соснами, разговор с Серафимой,
ту минуту, когда он стал впервые на колени перед Калерией.
Особенно Маня так вкусно рассказывала — как они, в первый раз, в
лесу, начали целоваться, и когда они вернулись домой,
то сейчас побежали к ее матери, и она их благословила.
Слыхала она от тетки и от няньки Федосеевны, что эту усадьбу — она называется также Заводное, как и
то большое село, за Волгой — отец получил от дальнего родственника вместе с
лесом.
Нравится ли? Он не простой землемер, а ученый таксатор. Тетя Марфа говорила ей, что Николая Никанорыча прислал сюда богатый барин с поручением, и он зарабатывает большие деньги. Папе он делает одолжение, что взялся и для него произвести работы, разбить его
лес на участки. Кажется, он не дворянин. Не все ли это равно? Только тетка Павла так гордится
тем, что они — Черносошные, а за ней и папа. Он всегда повторяет уже слышанное ею от тетки.
Она и настояла на
том, чтобы пригласить ученого землемера и разбить
лес на участки, привести в известность и продать.
Тогда она успокоится… Он получит должное возмездие за всю свою дурость. Но если она не доведет его до продажи
леса и усадьбы с парком — может кончиться совсем плохо и для нее с дурындой Марфой;
та без нее тоже пропадет.
Марфа знала, что сестра ее зря ничего не делает. Стало быть, что-нибудь важное, насчет дел брата,
лесов, продажи их. Она за себя не боится, пока сестра жива. Может быть,
та и насчет Сани что подумала.
Между ними сразу установили связь их симпатия к
лесу и ненависть к расхищению лесных богатств. Когда Теркин окликнул Антона Пантелеича,
тот собирался высказать свое душевное довольство, что вот и ему привелось попасть к человеку „с понятием“ и „с благородством в помышлениях“, при „большой быстроте хозяйственного соображения“.
К концу обеда, когда пошли тревожные разговоры насчет
леса и Первач начал делать намеки на
то, что Теркин хочет „перетонить“ и надо иметь с ним „ухо востро“, ей сначала стало обидно за Василия Иваныча, потом она и сама подумала: „Кто его знает, может, он только прикидывается таким добрым и сердечным, а проведет кого угодно, даже Николая Никанорыча, не
то что ее, дурочку“.
Последнюю полоску света заволокло; но тучи были не грозовые, темноты с собой не принесли, и на широком перелеске, где притулились оба озерка, лежало сероватое, ровное освещение, для глаз чрезвычайно приятное. Кругом колыхались нешумные волны
леса,
то отдавая шелковистым звуком лиственных пород,
то переходя в гудение хвои, заглушавшее все остальные звуки.
В
лесу совсем смолкло. Зачирикали и залились птицы. Небо над ними голубело. Минут через пять вдали где-то, не
то сзади, не
то сбоку, начало как будто хрустеть.
Чего еще ей надо? Этот барин в несколько раз богаче Теркина. Первач дал ей полную роспись
того, что у него еще остается после продажи лесной дачи теркинской компании… На целых два миллиона строевого
лесу только по Волге. Из этих миллионов сколько ей перепадет? Да все, если она захочет.
Перекинуло к полуночи; ветер переменился, подуло с юго-запада прямо на опушку
того места, где рос самый ядреный строевой
лес.
Пожар
то стихал,
то опять занимался. Начала тлеть и земля. Пошел особый запах торфяной гари: огонь добрался до
той части заказника, где наполовину рос черный
лес и были низины.
Теркин слез с лошади. Он очутился на полянке. Саженях в ста видна была цепь мужиков, рывших канаву… Жар стоял сильный. Дым стлался по низу и сверху шел густым облаком, от
той части заказника, где догорал сосновый
лес. Но огонь заворачивал в сторону от них, дышать еще было не так тяжко.
— Василий Иваныч, — особенно тихо, точно на исповеди, заговорил Хрящев, наклонившись к нему и держа за повод лошадь, — не судите так горько. Мужик обижен
лесом. Поспрошайте — здесь такие богатства, а чьи? Казна, барин, купец, а у общины что? На дровенки осины нет, не
то что строевого заказника… В нем эта обида, Василий Иваныч, засела, все равно что наследственный недуг. Она его делает равнодушным, а не другое что. Чувство ваше понимаю. Но не хочу лукавить перед вами. Надо и им простить.
Тот сидел с поникшей головой, обращенной к
лесу, и видно было, что ему действительно было неловко.
— Именно! — вскричал, вскакивая обеими ногами, Теркин. — И пожар пошел с
той минуты на убыль, да и во мне все улеглось. Там же в
лесу, около полудня, как бухнулся в траву, так и проспал до вечерней зари, точно коноплю продал.
Неточные совпадения
Татьяна в
лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; //
То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг,
то из ушей // Златые серьги вырвет силой; //
То в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; //
То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора; а что мне делать с ней? // Всем наотрез одно и
то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по
лесам одна».
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего
леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей
лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из
леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и
ту же реку, оставляя ее
то вправо,
то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Деревня показалась ему довольно велика; два
леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее, были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, — дом вроде
тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.
— Ну, расспросите у него, вы увидите, что… [В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало
того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого
леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две-три роли:
лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.