Неточные совпадения
Коли не в какой-нибудь особой вере… знаете,
такой,
чтобы самую-то суть его забирала, —
так я и ума не приложу, в чем?
Тянет его к этой женщине не то что как истого распутника или хищного зверя, но и не
так,
чтобы Борис Петрович его похвалил, при всей своей доброте и терпимости.
Кузьмичев известен был на Волге не столько сведениями по шкиперной части, сколько удачей и сноровкой. Не прошло и получаса, как буксирный пароход снял их с мели в несколько минут, и к десяти часам они уже миновали Балахну, где простояли всего четверть часа,
чтобы не
так поздно прийти в Нижний.
На одной из скамеек против пароходных пристаней и большой паровой мельницы, на том берегу реки, он сидел вполоборота,
чтобы издали узнать ее:
так ему видна была вся главная дорожка от входа, загороженного зеленым столбом с подвижным бревенчатым крестом.
Он уехал почти возмущенный. Ее письма утишили эту хищническую бурю. Сначала он причислял ее к тем ехидным бабенкам, что не отдаются любимому человеку не потому,
чтобы были
так чисты и прямы душой, а из особого рода задорной гордости, — он
таких знавал.
Но ее письма дышали совсем другим. Она не таилась от него… Беззаветно предавалась она ему, ничего не скрывала, тяготилась постылым мужем, с каждым днем распознавала в нем «дрянную натуришку», ждала чего-то, какой-нибудь «новой гадости», —
так она выражалась, —
чтобы уйти от него, и тогда она это сделает без боязни и колебаний.
Одевался он долго и с тревогой, точно он идет на смотр… Все было обдумано: цвет галстука, покрой жилета,
чтобы было к лицу. Он знал, что ей нравятся его низкие поярковые шляпы. Без этой заботы о своем туалете нет ведь молодой любви, и без этого страха, как бы что-нибудь не показалось ей безвкусным, крикливым, дурного тона. Она сама одевается превосходно, с
таким вкусом, что он даже изумлялся, где и у кого она этому научилась в провинции.
— Ну его к Богу! — на вытерпел он. — Твоя добрая воля, Сима, поступить, как он того заслуживает, твой супруг и повелитель; не желаю я,
чтобы ты
так билась! Положи себе предел, — дольше терпеть постыдно!
И она не лгала. Он не мог себе представить,
чтобы страсть женщины, с которою он счетом встречался четыре раза в жизни, достигла
такого предела.
Не трудно было Теркину отлить половину опиума в пузырек и поставить склянку в угол
так,
чтобы она не бросалась в глаза.
Фельдшер пристально и долго на него смотрел. В глазах было желание помочь бедняге, разумеется,
так,
чтобы тот его не выдал.
Доктор практически не занимался психиатрией, но
так же, как и фельдшер, читал много «новых книжек» и, по доброте и гуманности своей, признавал для
такого пылкого субъекта, как Теркин, достаточно мотивов,
чтобы молодой душевный организм был глубоко потрясен.
Ударить его чем ни попало сзади по мозжечку
так,
чтобы психиатр сам попал в сумасшедший дом… Что ему за это будет? Он — невменяем; иначе зачем же его держать здесь? Ну, подержат в секрете, и все обойдется; просидит он лишний год, зато никто уже не будет сомневаться, здоров он или болен… Это лучше, чем подбить другого, хоть бы того же Капитона. И тому новый доктор не нравился.
И в ту же самую минуту Теркина схватила за сердце боязнь, как бы «аспид» не прошелся насчет этого. У него достанет злобы, да и всякий бы на его месте воспользовался
таким фактом,
чтобы дать отпор и заставить прекратить приставанье, затеянное, как он мог предполагать, не кем иным, как Теркиным.
Малый ему скорее нравился, но прямо ему говорить: «я, мол, заем приехал произвести», — он не считал уместным. Лучше было повести разговор
так,
чтобы сам «интеллигент» распоясался.
Или общество устроить почестнее,
так,
чтобы каждый пайщик пользовался доходом сообразно своей работе, как, например, в том пароходном товариществе, куда он сам вступает…
Сегодня она должна довести до того,
чтобы он взял себе двадцать тысяч. Будет он допытываться, чьи это именно деньги — она скажет; а нет —
так и не надо говорить. Мог и отец оставить ей с матерью.
Ему даже это как будто понравилось под конец. Натура Серафимы выяснялась перед ним: вся из порыва, когда говорила ее страсть, но в остальном скорее рассудочная, без твердых правил, без идеала. В любимой женщине он хотел бы все это развить. На какой же почве это установить? На хороших книжках? На мышлении? Он и сам не чувствует в себе
такого грунта. Не было у него довольно досуга,
чтобы путем чтения или бесед с «умственным» народом выработать себе кодекс взглядов или верований.
Если бы судьбе угодно было,
чтобы такие угодья, как лесная дача при усадьбе «Заводное», попали в его руки, — он положил бы на нее всю душу, завел бы рациональное хозяйство с правильными порубками.
А разве в нем
такая же страсть, как в ней?.. Но больше получаса назад он целовался с хмелеющей бабенкой, которая сама призналась, что она «пьяница». И если у них не дошло дело до конца, то не потому,
чтобы ему стало вдруг противно, тошно…
Положим, следователь парень хороший, он
так ведет следствие,
чтобы все на нет свести…
— Нешто это удар грома, что ли, приезд Калерии Порфирьевны?.. К нему надо было готовиться. Да, судя по ее письму, она совсем не
такая особа,
чтобы бояться от нее каких-нибудь каверз.
Она не может уступить ему, не хочет,
чтобы он выказал себя перед той «хлыстовской богородицей», — она давно
так зовет Калерию, — жуликом, вором, приносил ей
такое же «скитское покаяние», о каком теперь сокрушается ее мать, Матрена Ниловна.
Я на него молюсь из глупейшей любви,
чтобы не терпеть за него, не за себя, унижения, чуть не в ногах валялась перед ним, а он, изволите видеть, не мог устоять перед той Христовой невестой, распустил нюни, все ей на ладонке выложил, поди, на коленях валялся: простите, мол, меня, окаянного, я — соучастник в преступлении Серафимы, я — вор, я —
такой — сякой!..
Кто же мешал ей поддаться его добрым словам? Он того только и добивался,
чтобы вызвать в ее душе
такой же поворот, как и в себе самом!.. У нее и раньше была женская «растяжимая совесть», а от приезда Калерии она точно «бесноватая» стала.
Вернется она, вы одни можете сделать
так,
чтобы у нее на душе ангелы запели.
За нее Чурилин почему-то не боялся, что она может опасно заболеть. Неужли Бог допустит,
чтобы такая душа вдруг «преставилась» — в награду за ее христианское поведение?..
В первый раз в жизни видел он
так близко смерть и до последнего дыхания стоял над нею… Слезы не шли, в груди точно застыло, и голова оставалась все время деревянно-тупой. Он смог всем распорядиться, похоронил ее, дал знать по начальству, послал несколько депеш; деньги, уцелевшие от Калерии, представил местному мировому судье, сейчас же уехал в Нижний и в Москву добыть под залог «Батрака» двадцать тысяч,
чтобы потом выслать их матери Серафимы для передачи ей, в обмен на вексель, который она ему бросила.
Он вспомнил, как после смерти названого отца своего, Ивана Прокофьева, служил панихиду, заказал ее
так,
чтобы только почтить память его, без особой веры, и зарыдал при первом минорном возгласе дьякона: «Господу помолимся».
Неужели свыше суждено было,
чтобы достояние Калерии попало опять в руки Серафимы? Он смирялся перед этим. Сам-то он разве не может во имя покойницы продолжать ее дело?.. Она мечтала иметь его своим пособником. Не лучше ли двадцать-то тысяч, пока они еще не отосланы к матери Серафимы, употребить на святое дело, завещанное ему Калерией? Богу будет это угоднее.
Так он не мог поступить, хотя долговой документ и у него в руках… Пускай эти деньги пойдут прахом. Он от себя возместит их на дело покойницы.
Так он простоял с минуту. Его начало колоть горькое и стыдливое чувство за себя, становилось совестно, точно он производит над собою опыты или пришел сюда как в театр, требуя,
чтобы его привели в
такое именно настроение, какое ему желательно.
Смерть Калерии потрясла ли его
так могуче,
чтобы воскресить в нем хранившуюся в изгибах души жажду в порыве к тому, что стоит над нами в недосягаемой высоте мироздания и судеб вселенной?
Чтобы попасть к тому «проулку», где стоял двор Ивана Прокофьича, Теркину надо было, не доходя номеров, куда его вчера не пустили, взять кверху; но его стало разбирать жуткое чувство, точно он боялся найти «пепелище» совсем разоренным и ощутить угрызение за то, что
так забросил всякую связь с родиной.
— По теперешнему времени, — глаза станового улыбнулись, — нет для них никаких
таких угнетений… под условием, конечно,
чтобы и с их стороны не происходило никакого оказательства или совращения. Опять же здесь и миссионер нарочито на сей конец имеется. Вы не изволили побывать у него?
Теркин перебирал все, что ему привелось в одну неделю видеть и ощущать там — у Троицы, здесь — в Кладенце. Не испытал он нигде возврата к простой мужицкой вере. Сегодня утром, отправляясь к молельне, с запиской от станового, он искренно желал найти у раскольников что-нибудь действующее на чувство, картину более строгого благочестия, хотя бы даже изуверства, но
такого,
чтобы захватывало сразу.
Его влекло к Аршаулову не за тем,
чтобы подкрепить в себе
такие доводы.
Вся остальная мебель — кресла с ситцевой светлой обивкой, шкап, комод, пяльцы (тоже остались от ее мамы), письменный столик, купленный для нее в губернском городе, — расставлена по стенам. Средина комнаты покрыта ковром и свободна: она
так любит,
чтобы было больше места. Иногда на нее найдет — она начнет одна кружиться или прыгать, воображая, что танцует с кавалером.
— А как же-с? Продавец — прирожденный барин, а покупатель — вы, человек, сам себя сделавший,
так сказать, радетель за идею, настоящий патриот… И родом вы из крестьянского звания — вы изволили это мне сами сообщить, и не затем,
чтобы этим кичиться… Эмблема-с… Там — неосмысленное и преступное хищение; здесь — охрана родного достояния! Эмблема!
— Не говорите
так! Вы — неблагодарный! Неблагодарный! В ней до сих пор живет
такое влечение к вам… Другой бы на моем месте должен был радоваться тому, что он находит в вас к Серафиме Ефимовне; но мне за нее обидно. Она не посвятила меня в самые интимные перипетии своего романа с вами. С какой смелостью и с каким благородством она винила себя! И конечно, для того,
чтобы поднять на пьедестал вас, жестокий человек!..
— Хитрить мне с вами не из чего, Павел Иларионыч, — заговорил Теркин уже гораздо искреннее, но все-таки несколько суровым тоном, — я бы желал одного,
чтобы эта особа успокоилась сама. Никакой злобы я к ней не имею… Все прошедшее давно забыл… и простил, коли она заботится о прощении. Все люди, все человеки. И я тоже не святой…
— Я не к тому это сказал,
чтобы выставляться перед вами. А
так, к слову. С вами — вы увидите — я сразу нараспашку. Вы думали небось про то, что зовется судьбой?
Так захотелось,
чтобы и у меня было точно
такое угодье.
Я не мог тогда и мечтать о том,
чтобы когда-нибудь
такая усадьба досталась мне.
Взгляды Сани и Теркина встретились. Она чуть заметно смутилась и отвела голову, но
так,
чтобы ее лицо не видно было Первачу.
— Я все помалчивал… Пускай, мол, выскажется до самого дна. Да почему и не предположить, что
такая величина, как я, польстится на то,
чтобы вступить в союз с господином таксатором… Ни больше ни меньше, как всех мы должны провести и вывести Низовьева, Черносошного, вас, Василий Иваныч, и — в лице вашем — всю компанию.
— Правильно, Антон Пантелеич, правильно. Идея богатая, только надо ее позолотить господам компанейцам,
чтобы не сразу огорошить непроизводительным расходом… Я вам,
так и быть, признаюсь: хочется мне больно за собой усадьбу с парком оставить, войти с компанией в особое соглашение.
— До меня не касается, хотели вы сказать? Это точно, Павла Захаровна. Но ведь вашу барышню мне вчуже жаль. Она без всякого призора. Вы не можете же не знать, что здесь через стену делается. Вы меня извините… Я говорю
так после вашего ко мне обращения… Вы желаете,
чтобы я вас при предстоящей сделке с братом вашим поддержал? Стало, доверяете мне?
А
чтобы у них у самих на душе защемило,
чтобы жалость их взяла — как бы не
так!