Неточные совпадения
Ему делали кредит еще на четверть суммы; остальную четверть
надо было добыть на днях, там, ниже Саратова, у одного благоприятеля, бывшего еще
так недавно его патроном
и наставником по делецкой части, Усатина.
Ему стало у окна немного полегче. Жар
и духота спадали. Он прошелся по нумеру, все еще в рубашке, без галстука, потом прилег на диван, подложил кожаную дорожную подушку под голову
и закурил, —
так время скорее ползет. Он — не большой курильщик
и за папиросу берется вот в
такие минуты, когда
надо убить время, а работы нет, или слишком донимает жар.
— Вася! Я готова уехать с тобой. На том же пароходе,
так вот, как я есть… в одном платье… Но не будешь ли ты сам упрекать меня потом за то, как я обошлась с мужем? Я ему скажу, что люблю другого
и не хочу больше жить с ним.
Надо его дождаться… Для тебя я это делаю…
— Теперь
такой господин для меня — мразь
и больше ничего!.. Но
надо же было этой физии очутиться предо мной вон там в ту минуту, когда я был в самом
таком настроении.
— Не знаю-с! — перебил Перновский. —
И не желаю, господин Теркин, отвечать вам на
такие… ни с чем не сообразные слова.
Надо бы иному разночинцу проживать до сего дня в местах не столь отдаленных за всякое озорство, а он еще похваляется своим закоренелым…
—
Такие клопы — мерзкая гадина,
и надо ее истреблять персидским порошком, а не трусить… Вы, наверное, в газетах уже читали…
Ему
и вчера сделалось неприятно, что они с Серафимой попали на этот пароход. Их первые ночи проходили в
таком соседстве.
Надо терпеть до Нижнего. При хозяйке, не отказывавшейся от заигрывания с мужчинами, состоял хромой татарин, еще мальчишка, прислужник
и скрипач, обычная подробность татарских притонов.
Сегодня она должна довести до того, чтобы он взял себе двадцать тысяч. Будет он допытываться, чьи это именно деньги — она скажет; а нет —
так и не
надо говорить. Мог
и отец оставить ей с матерью.
«
Надо очиститься —
и сразу!» — решил он без колебаний,
и такое быстрое решение облегчило его, высвободило сразу из-под несносной тяжести.
— Полно, Серафима! Это наконец некрасиво! На что ты злишься? Девушка нас любит, ничего не требует, хочет, видимо, все уладить мирно
и благородно… а мы, — я говорю: мы,
так как
и я тут замешан, — мы скрыли от нее законнейшее достояние
и ни строчки ей не написали до сегодня.
Надо и честь знать.
Развод! Серафима за целый год ни разу серьезно не разобрала с ним своего положения. Каков бы ни был ее муженек, но ведь она убежала от него; нельзя же им без сроку состоять в
такой «воровской жизни», как он сегодня про себя выразился там, в лесу, перед калиткой палисадника. Она не хочет приставать к нему, впутывать его в счеты с мужем, показывает бескорыстие своей страсти. Положение-то от этого не меняется.
Надо же его выяснить,
и ему первому не след играть роль безнаказанного похитителя чужих жен.
—
И теперь мне не нужно… Я вольная птица. Кого хочу, того
и люблю. Не забывай этого! Жизни не пожалею за любимого человека, но цепей мне не
надо, ни подаяния, ни исполнения долга с твоей стороны. Долг-то ты исполнишь! Больше ведь ничего в
таком браке
и не будет… Я все уразумела, Вася: ты меня не любишь, как любил год назад… Не лги… Ни себе, ни мне… Но будь же ты настолько честен, чтоб не притворяться… Обид я не прощаю… Вот что…
— Ничего! Пройдет! —
так же жестко выговорил он
и тут только вспомнил, что
надо припрятать кинжал, брошенный на пол.
— Ради Создателя, Василий Иваныч, простите вы ей! Это она в безумии. Истерика! Вы не знаете, вы — мужчина.
Надо с мое видеть. Ведь она истеричка, это несомненно… Прежде у нее этого не было. Нажила… Не оставляйте ее там взаперти. Пошлите Степаниду… Я
и сама бы… да это еще больше ее расстроит. Наверно, с ней галлюцинации бывают в
таких припадках.
— Рук о тебя марать… не стоит, — выговорил он то, что ему подумалось две минуты перед тем. — Не ты уходишь от меня, а я тебя гоню, — слышишь — гоню,
и счастлив твой Бог, что я тебя действительно не передал в руки прокурорской власти!
Таких надо запирать, как бесноватых!.. Чтоб сегодня же духу твоего не было здесь.
Чтобы попасть к тому «проулку», где стоял двор Ивана Прокофьича, Теркину
надо было, не доходя номеров, куда его вчера не пустили, взять кверху; но его стало разбирать жуткое чувство, точно он боялся найти «пепелище» совсем разоренным
и ощутить угрызение за то, что
так забросил всякую связь с родиной.
Николай Никанорыч восхищался ее руками. Ей это казалось немного странным. Она считала почти уродством, что у нее
такие маленькие руки. Даже перчатки
надо было выписывать из Москвы, когда она выходила из института. Совсем детские! Но все-таки они нравятся,
и Николай Никанорыч нет-нет да
и скажет что-нибудь
такое и смешное,
и лестное насчет ее «ручоночек».
Пока
надо добраться поскорее до свежих, как персики, щек Санечки, с их чудесными ямочками. Сейчас они пойдут в комнату Марфы Захаровны, куда подадут лакомства
и наливки. Там — его царство. Тетенька
и сама не прочь была бы согрешить с ним. Но он до
таких перезрелых тыкв еще не спускался — по крайней мере с тех пор, как стоит на своих ногах
и мечтает о крупной деловой карьере.
Иван Захарыч начал краснеть. Этакий „шмерц“, землемеришка, а говорит с ним, Черносошным, точно начальник с просителем, хоть
и в почтительном тоне… Нечего делать…
Такие времена!
Надо терпеть!
Бодрым, молодым движением Теркин юркнул в дверку
и поднялся наверх. Пономарь продолжал звонить, засунув бумажку в карман своих штанов. Он поглядывал наверх
и спрашивал себя: кто может быть этот заезжий господин, пожелавший лезть на колокольню? Из чиновников? Или из помещиков?..
Такого он еще не видал. Да в село
и не заезжают господа. Купцы бывают, прасолы, скупщики меда, кож, льну… Село торговое… Только этот господин не смотрит простым купцом.
Надо будет сказать батюшке. А он еще не приходил…
— Не брыкайся! — сказал он мягче, борясь с чувством гадливости, почти злорадства, к этому проворовавшемуся предводителю; что тут была растрата — он не сомневался. — Позволь, брат,
и мне заметить, продолжал он в том же смягченном тоне. — Коли ты меня, как товарища, просишь о спасении, то твои фанаберии-то
надо припрятать… Отчего же не сказать: „
так, мол, Вася,
и так — зарвался…“ Нынче ведь для этого особые деликатные выражения выдуманы. Переизрасходовал-де!
Так веду?
И чьи же это деньги были?
И никакой жалости ни к кому из них он не имеет
и не желает иметь. Они все здесь проворовались или прожились,
и надо их обдирать елико возможно. Вот сейчас будет завтрак с этим Низовьевым. Кто он может быть?
Такая же дрянь, как
и Петька, пожалуй, еще противнее: старый, гунявый, парижский прелюбодей; на бульварах растряс все, что было в его душонке менее пакостного, настоящий изменник своему отечеству, потому что бесстыдно проживает родовые угодья —
и какие! — с французскими кокотками.
Таких да еще жалеть!
— Правильно, Антон Пантелеич, правильно. Идея богатая, только
надо ее позолотить господам компанейцам, чтобы не сразу огорошить непроизводительным расходом… Я вам,
так и быть, признаюсь: хочется мне больно за собой усадьбу с парком оставить, войти с компанией в особое соглашение.
К концу обеда, когда пошли тревожные разговоры насчет леса
и Первач начал делать намеки на то, что Теркин хочет „перетонить“
и надо иметь с ним „ухо востро“, ей сначала стало обидно за Василия Иваныча, потом она
и сама подумала: „Кто его знает, может, он только прикидывается
таким добрым
и сердечным, а проведет кого угодно, даже Николая Никанорыча, не то что ее, дурочку“.
— По моим соображениям, — отозвался Теркин спокойно
и все
так же благодушно, — Иван Захарыч настолько запутался в делах, что ему
надо как можно скорее найти покупщика на усадьбу.
И на ней он сделает б/ольшую уступку, чем на лесной даче.
Низовьев прекрасно понимает, что приобрести ее будет трудно, очень трудно. На это пойдет, быть может, не один год. В Париж он не вернется
так скоро. Где будет она, там
и он. Ей
надо ехать на Кавказ, на воды. Печень
и нервы начинают шалить. Предписаны ей ессентуки, номер семнадцатый,
и нарзан.
И он там будет жариться на солнце, есть тошную баранину, бродить по пыльным дорожкам на ее глазах, трястись на казацкой лошади позади ее в хвосте других мужчин, молодых
и старых. А потом — в Петербург!
"Чудно!" — вымолвил он про себя, чувствуя, как что-то простое, мужицкое, только без мужицкого презрения к"бабе", заливает его душу. Что тут разбирать да анализировать?
Надо семьей обзаводиться; сладко
и лестно — отдать свою тихую, прочную любовь вот
такому немудрому, беззащитному"суслику". Это слово, брошенное Серафимой в припадке женской ярости, полюбилось ему.
— Это еще далеко, — все
так же чопорно
и невозмутимо продолжал Иван Захарыч. — Там завод Петра Аполлосовича
и еловый лесок… Где-нибудь там занялось; деревень в той местности нет; да
и дым,
надо полагать…
— Василий Иваныч, — особенно тихо, точно на исповеди, заговорил Хрящев, наклонившись к нему
и держа за повод лошадь, — не судите
так горько. Мужик обижен лесом. Поспрошайте — здесь
такие богатства, а чьи? Казна, барин, купец, а у общины что? На дровенки осины нет, не то что строевого заказника… В нем эта обида, Василий Иваныч, засела, все равно что наследственный недуг. Она его делает равнодушным, а не другое что. Чувство ваше понимаю. Но не хочу лукавить перед вами.
Надо и им простить.
— Ежели в эмпиреях пребывать
и на все смотреть с азиатским фатализмом,
так надо плюнуть
и удрать оттуда навеки:
такая там до сей поры идет бестолочь, столько тупого, стадного принижения, кулачества, злобы, неосмысленности во всем,
и в общинных делах,
и в домашних, особливо между православными.