Неточные совпадения
Война мира славянского и мира германского не есть только столкновение вооруженных
сил на полях битвы; она глубже,
это — духовная война, борьба за господство разного духа
в мире, столкновение и переплетение восточного и западного христианского мира.
Русское национальное самосознание должно полностью вместить
в себя
эту антиномию: русский народ по духу своему и по призванию своему сверхгосударственный и сверхнациональный народ, по идее своей не любящий «мира» и того, что
в «мире», но ему дано могущественнейшее национальное государство для того, чтобы жертва его и отречение были вольными, были от
силы, а не от бессилия.
Я чувствовал себя обвеянным чужою
силой, до того огромною, что мое „я“ как бы уносилось пушинкою
в вихрь
этой огромности и
этого множества…
Но
это — трусливый и маловерный национализм,
это — неверие
в силу русского духа,
в несокрушимость национальной
силы,
это — материализм, ставящий наше духовное бытие
в рабскую зависимость от внешних материальных условий жизни.
Социальный утопизм всегда коренится
в этой изоляции общественности от космической жизни и от тех космических
сил, которые иррациональны
в отношении к общественному разуму.
Есть
в мире высшие
силы, которые не могут
этого допустить.
В этом духовном недуге и духовной войне есть круговая порука всех, и никто не
в силах отклонить от себя последствия внутреннего зла, внутреннего убийства,
в котором все мы жили.
Есть большие основания думать, что германский народ, имевший свою великую миссию
в мире,
в этой войне истощит свои
силы.
К
этому мы должны готовиться всеми
силами, чтобы не повторять старых ошибок, не попадать
в какой-то безвыходный магический круг, вечно порождающий реакции.
И как мало
эти люди верят
в дух,
в его бессмертие и неистребимость,
в его неодолимость темными
силами.
И нужна большая вера
в силу духа, чтобы устоять
в этом процессе.
Нельзя мыслить так, что Бог что-то причиняет
в этом мире подобно
силам природы, управляет и господствует подобно царям и властям
в государствах, детерминирует жизнь мира и человека.
В этом пятом периоде будет еще большее овладение человеком
силами природы, реальное освобождение труда и трудящегося, подчинение техники духу.
Но
в своей исторической судьбе христианство искажалось перед государственной
силой и пыталось сакрализировать
эту силу.
Революция борется против власти, ставшей злой, и она борется за власть, и
в ней побеждают
силы, которые наиболее способны организовывать власть, вытесняя и часто истребляя менее на
это способных.
Это ведет к тому, что
в низшем состоянии мира нужно применять
силу и насилие для осуществления какой-либо цели.
Разговорам ее о религии он не придавал значения, считая это «системой фраз»; украшаясь этими фразами, Марина скрывает в их необычности что-то более значительное, настоящее свое оружие самозащиты;
в силу этого оружия она верит, и этой верой объясняется ее спокойное отношение к действительности, властное — к людям. Но — каково же это оружие?
Очевидно, историческое христианство стоит при этом на острие ножа и легко подвергается соблазну извращения, которое мы нередко и наблюдаем в жизни, когда терпение подменяется лицемерием и раболепством, а независимый консерватизм трусливым оппортунизмом, тупой неподвижностью или себялюбивой реакционностью, причем,
в силу этого внутреннего обмирщения, получается какой-то антигуманизм или гуманизм наизнанку.
Канцелярия была без всякого сравнения хуже тюрьмы. Не матерьяльная работа была велика, а удушающий, как в собачьем гроте, воздух этой затхлой среды и страшная, глупая потеря времени, вот что делало канцелярию невыносимой. Аленицын меня не теснил, он был даже вежливее, чем я ожидал, он учился в казанской гимназии и
в силу этого имел уважение к кандидату Московского университета.
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно:
силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
И дождалась… Открылись очи; // Она сказала:
это он! // Увы! теперь и дни, и ночи, // И жаркий одинокий сон, // Всё полно им; всё деве милой // Без умолку волшебной
силой // Твердит о нем. Докучны ей // И звуки ласковых речей, // И взор заботливой прислуги. //
В уныние погружена, // Гостей не слушает она // И проклинает их досуги, // Их неожиданный приезд // И продолжительный присест.
— Ну нет,
в силах! У тетушки натура крепковата.
Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит
в губернаторы, приплелся ей
в родню… бог с ним! может быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.
Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было
в них возбуждено; оттого ли, что
в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! —
это слово, производящее такие чудеса над русским человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать бóльшую
силу души.
Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли
это, сброшенная с неба? что значит
это наводящее ужас движение? и что за неведомая
сила заключена
в сих неведомых светом конях?